Смола и бумага - Cinder

Поднять борт нельзя по той же причине: высота борта задана шпангоутами, а шпангоуты стоят.

Нарастить фальшборт можно, и это не даёт ровно ничего: фальшборт — это забор по краю палубы, он не прибавляет ни ширины, ни остойчивости, он только красиво смотрится и задерживает воду, чего мне как раз и не надо.

Положить больше балласта можно, и это именно то, что предложил Сэм, и это честный путь, у которого есть цена: каждая тонна камня в трюме — это тонна груза, которую корабль не возьмёт, и дюйм осадки, который он не отдаст обратно никогда. Я посчитал: при шестидесяти двух футах мне нужно было восемь тонн, а восемь тонн камня — это ровно та прибавка, ради которой я весь корпус и удлиняю.

Уменьшить паруса можно. Тогда он выйдет безопасный и медленный, и шестьдесят два фута мне в этом случае не нужны вовсе: длинный тихоход — это худшее, что можно сделать из дерева.

Оставалось одно, и я это одно крутил в руках три дня и всё не мог взять.

Взять меньше.

Три дня — это, если честно, очень много для решения, которое помещается в два слова. Но я за эти три дня успел побывать во всех состояниях, какие полагаются человеку, расстающемуся с собственной выдумкой: я искал ошибку в расчёте Сэма, нашёл две мелкие и ни одной важной; я прикидывал, нельзя ли обойтись пятью тоннами балласта вместо восьми, и получил, что можно, если не брать груза; я дважды садился считать заново с начала, надеясь, что в прошлый раз ошибся, и оба раза получал то же самое, только медленнее.

Я сел с угольником, с палками Ливси и с собственной тетрадью и начал считать, какая длина у меня выходит честной. Не красивой, не той, которую я придумал в июле на песке, а такой, при которой он несёт груз, не ложится на борт и имеет запас.

Вышло пятьдесят четыре фута.

Пятьдесят четыре фута — это уже не бриг и никогда им не будет. При такой длине и трёх мачтах он будет именно барком, и будет ходить, и возьмёт втрое против того, что брал. Но это не шестьдесят два.

Это на восемь футов меньше, чем я носил в голове полгода.

Объявил я это утром, на плазе, и объявлял с таким лицом, будто у меня кто-то умер.

— Пятьдесят четыре, — сказал я. — Не шестьдесят два. Я ошибся.

Люди восприняли это спокойно, и даже слишком. Дрю спросил, это больше или меньше работы. Уилл спросил, менять ли вехи. Ливси уточнил, пересчитывать ли ему детали, и, услышав, что да, обрадовался.

И только Генри задал вопрос по существу.

— Мастер. А шестьдесят два бы потонул?

— Не обязательно. Но мог.

— Когда?

— В плохую погоду. С полным трюмом. Ночью.

Генри подумал и кивнул.

— Тогда пятьдесят четыре, — сказал он таким тоном, будто это он решал, и на секунду я очень явственно увидел, каким он будет лет через десять.

Вечером я один сидел на плазе и стирал двадцать два фута.

Стирал я их мокрой тряпкой, по извёстке, строчку за строчкой, и делал это нарочно вечером, когда все ушли к костру. Сначала ушли вехи. Потом номера шпангоутов от одиннадцатого до семнадцатого — тех, которых теперь не будет вовсе. Потом пошли обводы, которые я сводил две недели, по точке, по полшага, лёжа щекой на камне и глядя вдоль рейки.

Извёстка под мокрой тряпкой размокала и сходила легко, и чёрное становилось серым, а серое белым, и белая пыль поднималась в воздух и садилась мне на руки и на колени.

К тому времени, когда пришёл Кларк, от моего корабля на плазе оставалось пятьдесят четыре фута и мокрое пятно.

Кларк подошёл, постоял надо мной и спросил, не помочь ли.

— Не надо.

— Мастер, вы чего так сидите? Вы же сами посчитали, что так правильно.

— Правильно, — сказал я.

— А чего тогда?

Я выжал тряпку и посмотрел на то, что осталось.

— Кларк, — сказал я. — Я его полгода носил в голове шестидесяти двух футов. Я его таким видел. Я с ним таким засыпал.

— И?

— И он таким не будет никогда. Никогда, понимаешь? Не «пока», не «потом», а никогда. — Я показал тряпкой на плаз. — Вот этот корабль, который я придумал, только что умер, и похоронил его я сам, тряпкой, за полчаса.

Кларк сел рядом на корточки.

— А тот, который будет, — спросил он, — он хуже?

Я подумал.

— Нет, — сказал я честно. — Он лучше. Он доплывёт.

— Ну так и чего вы хороните, — сказал Кларк. — Вы поглядите, Мастер: вы же не корабль закопали. Вы закопали ошибку. Их вообще-то не хоронят. Их выбрасывают, и идут дальше, и никто не плачет.

Он встал, отряхнул колени и пошёл к костру.

А на полдороге обернулся.

— И вот ещё что, — сказал Кларк. — В Фалмуте тоже всё было красиво.