Смола и бумага - Cinder

Хью встретил меня у ворот, и встретил без всякой радости.

— Я тут старший, — сказал он вместо здравствуйте. — Кезайя так решил, меня не спросил, и я вам сразу скажу, Мастер: это худшее, что со мной случилось за девять лет, а я тут кости вправлял людям, которые падали со стены.

— Сколько у вас людей?

— Сто девяносто четыре, — сказал Хью. — Двое ушли с Эдрианом. И не начинайте считать вслух, я вас умоляю.

Марта кормила нас во дворе, и кормила молча, и когда я сказал, что у неё стало два котла, она ответила, что второй дырявый и что Тед его залил снизу оловом, и что если я приехал забирать котёл, то могу сразу садиться обратно в шлюпку. Я сказал, что приехал за лесом. Она посмотрела на меня, как смотрят на человека, который сообщил, что вода мокрая, и положила мне добавки.

Тед отдал железо в тот же день, и отдал его с видом человека, который два месяца ждал этой минуты и приготовил речь.

Железа было на две бочки: четыреста сорок гвоздей разной длины, восемьдесят шесть болтов с шайбами, скобы, обухи, двенадцать нагельных штырей и полтора пуда полосы в запас. Он разложил всё на парусине по размерам, пересчитал вслух и сказал фразу, которой я от него не ждал.

— Мастер, я вам ещё столько же наковал, — сказал Тед. — Только я без вас не знаю, какие. Вы мне напишите, какие вам нужны, и каких сколько, и я сделаю, а пока я делаю, какие помню.

Я стоял над его парусиной и думал, что человеку, который умеет ровно одну вещь, я за два месяца так и не прислал ни одного листа с размерами. У меня было двести дел, и каждое из них было важнее, и ни одно из них не было важнее.

Сали на берег сошёл первым, раньше всех, и улетел он не в форт.

Он сел на песок там, где два месяца лежал остов. Клетки мы разобрали, брёвна увезли, и место это ничем от остального песка не отличается, разве что травы на нём нет и лежат две полосы вдавленного ракушечника. Он прошёлся по этим полосам, переставляя лапы, от одного конца до другого, остановился посередине, где был мидель, и сел, и просидел так, пока мы выгружались, и никто его не трогал.

Я эти минуты мог потратить на дело, и потратил их на то, чтобы постоять в сорока шагах и посмотреть на попугая, который сидит на пустом песке.

За лес мы взялись на другой день.

Южный лес стоит в двух милях от форта, в низине, и в сентябре мы брали оттуда брёвна на частокол, и брали небрежно — валили, что ближе и что прямее. Теперь я пришёл туда со списком, с топорами, с восемью людьми и с чертежом, и четыре дня мы честно и хорошо работали.

Валили, обрубали, катали к ручью, вязали в звенья по четыре. Я мерил каждый ствол в двух местах и номеровал углём, и у меня в списке напротив номера стояло, что из этого бревна выйдет: бимс и два карлингса, или четыре доски обшивки, или два пиллерса и клинья. Это была чистая работа, в которой всё сходилось: дерево стоит, в нём есть ровно столько футов, сколько мне надо, и я заранее знаю, куда они пойдут.

На четвёртый вечер я сел у ручья с листом и стал сводить сделанное.

Тридцать девять брёвен, все промеренные, все расписанные. По моему столбику они закрывали обшивку целиком, настил целиком, бимсы на две трети и всю мелочь.

А потом я дошёл до шпангоутов.

Шпангоутов на пятьдесят четыре фута мне нужно двадцать семь, по два фута между осями. У меня их шестнадцать. Одиннадцать надо сделать, и каждый шпангоут — это не деталь, а набор: флортимберс на киле, два футокса, два топтимберса, и это на один борт. Я посчитал по своему октябрьскому списку — у меня там всё было выписано поимённо — и вышло сто десять деталей. Потом я приписал к ним кницы: тридцать один бимс, по две кницы на каждый, брештуки в носу, транцевые кницы в корме, подлегарсы. Двести шестьдесят одна.

Триста семьдесят одна деталь.

И ни одной из них нельзя сделать из того, что я четыре дня валил.

Я сидел у ручья, и темнело, и я очень медленно, по шагам, доходил до того, что любой плотник в этом мире знает лет с двенадцати.

Шпангоут — кривой. Кница — угол. А дерево держит только вдоль волокна.

Если ты выпилишь кницу из прямой доски, волокно в ней пойдёт по хорде, поперёк угла, и она сломается на сгибе, и сломается не на море, а когда ты её первый раз нагрузишь. Кницу нельзя выпилить. Её надо найти: ствол с толстой веткой, развилку, комель с корневой лапой — то, что выросло углом и в чём волокно само повернуло куда надо. Прямой лес у меня теперь был. Кривого не было ни одного куска, и в моём списке из двух тысяч восьмисот пятидесяти семи деталей не стояло ни одной пометки о том, что деталь кривая: я составлял его по именам и по размерам, а у имени и у размера волокна нет.

Самое поганое я понял позже, уже в темноте.

Я не заметил этого за полгода не потому, что глупый. Я не заметил этого потому, что шестнадцать шпангоутов у меня уже стояли.

Их сделал кто-то другой. Их вытесали шесть лет назад люди, которые ходили в лес с шаблонами и искали там углы, и сложили их на клетках, и ушли, и море их шесть лет не брало. Я поднял эти шпангоуты со дна, поставил на кильсон, обошёл кругом и записал в приобретения — и всё это время самую трудную половину корабельного дела у меня в столбике закрывала чужая работа. Я считал от неё, как от своей.

Кларка я нашёл у костра и спросил его ровно то, что надо было спросить в октябре.

— Кларк. Кницы вы где брали?