Двадцать два несчастья. Том 15 - Данияр Саматович Сугралинов

спросил я, еле сдерживая раздражение. — Понимаете, на людях, которые сами меня об этом не просили, я этот порошок не испытываю. В тот раз получилось совершенно случайно, когда мужики влезли и сами его попробовали. Еле-еле мы с коллегами их вырулили до нормального состояния. А то, что они перестали пить — это, можно сказать, побочный эффект. Совершенно неожиданный.

Я решил говорить ему честно, иначе завтра это все в черти что превратится:

— И вы понимаете, это хорошо, что они просто перестали пить. Что эффект получился вот такой. А ведь могло же быть совершенно все по-другому. Они, наоборот, могли бы пить ведрами, как лошади. Или же у них бы выросла чешуя и хвост.

Карасев хмыкнул, перебивая меня:

— Как бы то ни было, эффект вышел хороший, полезный. И с Райкой вы закрепили его. Ведь Райку вы же тоже вылечили.

— С Райкой там совсем другая ситуация, — отмахнулся я. — Там надо было спасать Борьку. И просила она сама, а перед этим больше месяца не пила. Ерофею я еще после Нового года сказал: согласится жена хотя бы месяц не пить — приводи. Ко мне никто не пришел.

— Кстати, по поводу Борьки, — прищурился Карасев и посмотрел на меня таким взглядом, словно бензопилой прорезал меня всего. — Его бабка Пелагея планирует забрать к себе. Насколько я знаю, вы хотите крестить этого мальчика и стать крестным отцом?

Я запустил эмпатический модуль: Борьку он вспомнил неспроста, и мне нужно было видеть, с чем он к этому подходит.

Сканирование завершено.

Доминирующие состояния:

— Уверенность истинная (79%).

— Расчет (64%).

— Тревога (31%).

Дополнительные маркеры:

— ЧСС 74.

— Дыхание ровное.

— Взгляд не отводит.

Расчет меня не удивил. А вот к чему относилась тревога, модуль не сообщал.

— Вы что-то имеете против? — осторожно спросил я.

— Да нет же, наоборот! — воскликнул Карасев. — Мы приветствуем то, что у Бориса будет крестный отец, пусть не родной, не по крови, и, если с Райкой что-то не дай бог случится, будет кому о нем позаботиться, и его не заберут в детский дом. Это хорошо. А в какую там религию, в христианскую, мусульманскую или ктулху — это нас совершенно не беспокоит, поэтому крестите, все нормально. Но имейте в виду, что вот эта его прабабка, она вас в покое не оставит.

— Да что там бабка, — махнул я рукой. — Про ее заявления я знаю от Наиля. Но Райка перестала пить. Официальная бумага, что она прошла обследование, имеется. Кроме того, она закончила учебу, получила аттестат на санитарку. На работу устроилась пока на полставки, а с февраля мы хотим устроить ее еще и в Чукшу, в амбулаторию. Лида в больнице этот перевод пока не согласовала, но Венера Эдуардовна Райку там ждет, и этот вопрос мы дожмем. Так что у нее все нормально. А дома она, насколько я знаю, ремонт делает. Анатолий специально ездил, посмотрел, все мне рассказал, да и Венера пару раз заходила. Так что здесь тоже вопросов нет. Материально мы поможем, детские вещи из Казани моя знакомая обещала еще передать, и кое-какое там постельное, посуду. Так что, думаю, у опеки и попечительства вопросов к ней не будет.

Карасев все это выслушал и похвально качнул головой:

— Это хорошо, но у нас не к этому вопросы, Сергей Николаевич. Вы понимаете, там такая бабка, вы даже не представляете.

— И что она еще может сделать, кроме заявлений? Вы понимаете, что ей за семьдесят, а то и гораздо больше. Опека, конечно, посмотрит на ее возраст отдельно, но у матери, которая не пьет, работает и делает ремонт, ребенка просто так никто не отберет.

— Вы просто не знаете Пелагею, — прищурился Карасев и добавил после секундного молчания. — Даже меня она прессует, точнее, пытается прессовать, ведьма старая.

Похоже, он и сам побаивался Пелагею, но это не мешало ему пугать ею меня.

— Так что у вас, Сергей Николаевич, есть только один противовес, — продолжил Карасев. — Это я и наша община. Только мы сможем остановить Пелагею, иначе она ребенка стопроцентно у Райки отберет. И вы ничего не сделаете. У нее есть рычаги. Поэтому подумайте хорошо над моими словами. Начните лечить Любовь Смирнову.

— Филипп, до сих пор вы приходили ко мне договариваться, а сейчас торгуете ребенком, — сказал я. — Борька не плата за лечение, и лечить кого-то в обмен на него я не буду. А чем именно вы ее остановите?

— В опеке и в прокуратуре у нее бумаги, со слов наших людей, кто что видел у Райки, когда та пила, — ответил Карасев. — Эти люди живут в общине. Скажет община свое слово, и половина ее бумаг останется без свидетелей. И те в районе, кто не отказывает ей, мне тоже не отказывают.

Я посмотрел на него, прищурился и сказал:

— Что-то мне подсказывает… интуиция, наверное… что после Смирновой пойдут и другие.

На что Карасев спокойно посмотрел на меня, кивнул и сказал:

— Конечно пойдут. Но за каждого нашего человека, которого вы вылечите от алкоголизма, мы с вами хорошо рассчитаемся. Я говорю сейчас не про деньги. Поэтому подумайте еще раз над этим, вы человек умный, я в вас верю.

С этими словами он развернулся и ушел, оставив меня в глубокой задумчивости.

Я действительно принялся обдумывать его слова. И чем дольше об этом думал, тем отчетливее понимал, в какой капкан сам себя загоняю. Сейчас они на меня все насядут, и я буду обслуживать только их хотелки. Да, понимаю, что помогать людям бороться с алкогольной зависимостью надо. Это болезнь. А я врач и давал клятву Гиппократа еще до того, как ее заменили клятвой врача. Но становиться комнатной собачкой, для того чтобы работать на Филиппа Карасева, я не собирался ни при каких обстоятельствах. Своих пациентов я буду выбирать сам.

Но, с другой стороны, и диктовать свои условия я не могу, так как нахожусь на территории их общины. Более того, у меня в санатории работает группа мужиков, которые являются ее представителями, и рядом находится священная роща — собственность этой общины.

Додумывать я пошел к Алене Петровне: опись чемодана теперь была на мне. До обеда и после него она диктовала, а я вносил в таблицу Наиля тетради и листы статистики, сверяя