Ювелиръ. 1812. Война - Виктор Гросов

— Всем вон. Воздух нужен. Кто сунется внутрь без моего приказа — пристрелю.

Давыдов качнулся вперед. Лицо серое, на ментике засохла кровь, сабля бряцает по бедру в такт нервной дрожи. Беверлей оглядел гусара и сказал потише:

— Денис Васильевич, будьте снаружи. Я позову.

Давыдов сполз по бревенчатой стене прямо в грязь. Я собирался за ним, но доктор уперся окровавленной ладонью мне в грудь.

— Григорий Пантелеевич, помогите. Кипяток, полотно, ровные скамьи. И уберите отсюда зевак.

Я развернулся и начал гонять обозных. Реквизировал чистые простыни, расставил котлы с водой, воткнул двух дюжих казаков на караул у дверей амбара. Суета спасает. Когда орешь на интенданта из-за тряпок, думать о том, что происходит внутри, просто некогда.

Через час меня выдернули в штаб Витгенштейна. В накуренной избе царила деловая скука: офицеры монотонно докладывали, что француза отбросили, тракт на Петербург перекрыт, Удино оттягивает силы, благо, не было криков «ура» и бросания чепчиков. Я слушал сводки, а перед глазами стояло кровавое месиво вместо ног Кульнева.

Витгенштейн работал у стола. Писарь скрипел пером, квартирмейстер чертил пути перемещения войск к Полоцку.

Ближе к вечеру в избу боком протиснулся Фигнер. Обогнув писаря, он выложил на стол заляпанный грязью бумажный футляр.

— Сняли с французского курьера, ваше сиятельство. Черновой перевод готов.

Витгенштейн пробежал глазами текст. Фигнер сообщил:

— Удино отходит на Полоцк. Собирается перегруппироваться и ждать соединения с баварским корпусом Сен-Сира.

Генерал ткнул кулибинской авторучкой в карту.

— Усилить разъезды на полоцком тракте

Фигнер козырнул и отошел в тень. Офицеры снова затянули нудную песню про баварцев и переправы. Витгенштейн одержал тактическую победу, остановив наступление на столицу, но мне было плевать. За амбарной дверью прямо сейчас умирал Великий человек.

Толстой подошел ко мне. На сапогах корка глины, губы потрескались.

— Мы все сделали, Григорий Пантелеич.

— Да.

— Давыдов был там, и машина была, да и Беверлей успел.

Он положил руку мне на плечо.

— Утром узнаем, хватило ли этого.

Через час на Отряд сидел возле костерка. Настроение было не ахти, в кружках что-то горячительное. Чувствовалось опустошение, эдакий адреналиновый отходняк.

Беверлей вышел в полночь, рукава рубахи насквозь мокрые, волосы слиплись, от одежды разит спиртом. Шотландец подошел к ведру и остервенело тер руки. Приняв у лекаря чистую тряпку, повернулся к нам.

— Две смены сиделок и чистое белье. Кто сунется к генералу без моего ведома — пеняйте на себя.

— Живой? — тихо спросил я.

— Пока да.

Толстой подошел вплотную.

— Как он?

— Ампутировал обе ноги выше колена. Кровопотеря. Впереди лихорадка. Если переживет ночь и не начнется гниение — вытянем.

Шотландец присел на бревно и с благодарностью принял кружку местного пойла.

Нас пустили внутрь амбара ровно на минуту. Кульнев лежал на белом полотне, укрытый по грудь. Дыхание поверхностное и рваное. Окровавленные ордена и эполеты сиротливо валялись в углу, завернутые в гусарский платок. Беверлей выждав минуту вытолкал нас взашей.

У «Авроры» за водительским креслом спал Иван. Я сел на пассажирское кресло, сумев не разбудить богатыря.

Если Кульнев переживет эту ночь…

Я не хотел думать о плохом. Он должен выжить. Нет ног? Исправим. Кулибинские шарниры, ремни, пружины, кожа. Чертежи протезов уже крутились в голове. Это было лучше, чем стоять столбом у дверей и слушать сдавленные стоны.

У костров казаки материли строптивых коней.

Надеюсь, история дала трещину.

После Клястиц люди на стоянке Отряда работали молча и зло. У амбарной избы, где Беверлей держал Кульнева, казаки меняли ведра, Иван с мастерами разбирал задний борт санитарной «Авроры». У каждого нашлось дело, а я стоял у телеги и ловил себя на том, что только мешаю.

Я давно знал за собой эту беду, пока руки пусты, мозги съедают себя. Раньше я спасался ремеслом. Заказчик приносил камень с трещиной и требовал невозможного, бухгалтерия показывала дыру, мастер уходил в запой перед важной сдачей, а я садился за стол, брал штихель и выводил линию. Рука делает точное движение, дыхание становится ровнее, лишние мысли уходят.

Я достал из походного ящика кожаный пенал. Варвара весной смеялась над ним, говорила, что я и на пожар приду с лупой и надфилем. В пенале лежали два штихеля, маленькие тисочки, щетка, надфили, кусок воска, сажа, серебряные пластинки и лупа в складной оправе.

Рядом были завернуты снятые с Кульнева знаки, их принесли из амбара. Один офицер принес их мне, потому что у застежки погнулась лапка. Люди всегда цепляются за такие мелочи, когда все в руках у Бога. Я развернул платок, взял знак, подправил лапку щипцами, пригладил край на малой наковаленке и проверил застежку ногтем. Теперь знак снова можно было приколоть к мундиру.

Я завернул знак обратно и вынул тонкую серебряную пластину. На обороте я еще раньше нацарапал три буквы: «Н. Ш. У.» Никола Шарль Удино. Имя в русском лагере произносили по-разному, а в лицо никто толком его и не знал. Гравированные листы с французскими маршалами я собирал давно. Часть привозили из Петербурга, часть доставали через Варшаву. В Архангельском много таких изображений — Юсупов в свое время по моему списку собрал огромную коллекцию, чтобы «штаб» знал врага в лицо. Для многих это выглядело так, будто мастер собирал лица знаменитых людей ради медальонов и памятных миниатюр.

У Наполеона были пушки, полки и золото. Самое опасное у него сидело в людях, которых он умел выбирать. Он умел подбирать кадры. Маршал, начальник штаба, быстрый адъютант, толковый артиллерист, крепкий командир дивизии — все они превращали приказ императора в движение тысяч людей.

Пневматические винтовки я начинал делать именно из-за этих кадров. Отряд тоже рождался не для парадов и княжеских разговоров о чуде Саламандры, нужен был инструмент для точного удара по тем, кто управляет войной. После шинели с Кульневым я намеренно все это повторял себе, чтобы напомнить мозгам что происходит.

Я закрепил пластину в тисочках, подложил под нее кусок кожи и развернул маленький гравированный лист. Копировать портрет мне не надо, ведь стрелку нужна память на несколько главных черт: линия носа, тяжелый лоб, посадка головы, край мундира, орденская лента, две-три насечки у воротника. Я вел штихель короткими проходами, снимал серебро тонкой стружкой, втирал сажу в прорезанные линии