Ювелиръ. 1812. Война - Виктор Гросов

Опираясь на трость у пустой телеги, я смотрел на Якова Петровича. Остановить его нереально, удержит только смерть. Приказ не лезть на рожон его бы только раззадорил. Спасти его могли только люди за спиной.

Французы понемногу оттягивались назад, сначала организованно, потом с явной ленцой, почти вразнобой. У наших загорелись глаза: казаки подтягивали подпруги, артиллеристы требовали подать передки. Вокруг висело осязаемое желание ударить вдогонку, на плечах отступающих ворваться в деревню, пока Удино не успел развернуть батареи.

На острие этого движения гарцевал Кульнев. Он бросал злые фразы Давыдову, его конь нетерпеливо рыл копытом землю. Яков Петрович хлестал стеком по голенищу, указывая на отходящие французские цепи. Вся его фигура и каждый жест кричали о немедленной атаке, люди вокруг заводились от этой энергии как порох от искры.

Я вдруг действительно понял что из себя представляет настоящий русский офицер. Он просто был маяком для воли всех воинов вокруг него. А ведь там еще и Беверлей стоял и озирался. Он был «прикомандирован» к месту, где мог оказать помощь раненным лично, но сдерживался, только командовал. Я его проинструктировал, он все время посматривал в мою сторону, явно не поминая меня добрым словом.

Толстой осадил коня рядом со мной, за его спиной маячили двое казаков. Он проследил за моим взглядом.

— Давыдов при нем, Беверлей с «Авророй» на твердом грунте. Стрелки держат переправу.

— Еще одну записку Денису, — глухо отозвался я. — На всякий случай.

Схватил лист бумаги, я пристроил ее на колесе пустой подводы и быстро набросал: «Отход слишком легкий. Держи казаков впритирку к Якову Петровичу. При появлении артиллерии — эвакуация командования с открытого места немедленно. Г. С.»

Палец дернулся дописать явно что-то лишнее из послезнания, но сдержался. Денис Васильевич длинные инструкции под огнем не успеет прочитать.

— В руки Давыдову, — сунул я бумагу курьеру.

Казак приник к конской гриве и рванул напрямик через кусты. Я проводил его взглядом. Поздно. Кульнев уже взмахнул саблей, и передовая линия сорвалась с места. Посыльный еще только пробирался сквозь заторы обоза, а авангард уже уходил в смертельную ловушку.

От передовых прискакал взмыленный ординарец. Французская кавалерия дрогнула и потянулась к лесу, орудия спешно снимают с позиций. Штабные услышали в этом панику. Кульнев увидел в этом шанс на полный разгром.

Я видел, как Давыдов подскочил к генералу почти вплотную. Ветер донес обрывки фразы:

— Яков Петрович… фланг голый… подтянуть резерв…

Кульнев отмахнулся, как от назойливой мухи.

— Дашь им час — засядут! Потом зубами не выгрызешь. Они на ходу, Денис!

— Казаки идут рядом.

— Вот и славно. Следи за опушкой, чтоб француз из леса не ударил.

Давыдов сделал единственное, что мог: рассыпал своих казаков веером, прикрывая фланги, и буркнул что-то к Беверлею, видимо, быть наготове.

Я забрал двух сопровождающих и погнал к санитарной стоянке. Напоследок Толстой бросил мне в спину:

— От Беверлея не отходи. На линию огня не суйся.

Я вздохнул. Хотелось рвануть за авангардом, но графт был прав, под пулями от Саламандры толку ноль.

На твердом проселке возница уже держал вожжи санитарной «Авроры» натянутыми. Лекари работали. После прошлой мясорубки здесь все работало как часы.

Я загнал казаков и поднялся на ближайший пригорок. Авангард оторвался слишком далеко. Французы подозрительно ровно отступали, затягивая наших на открытое пространство. Казаки рассыпались по краям, гусары шли плотной массой за генералом. Кажется, слишком плотной и слишком на виду.

На дальнем краю поля что-то блеснуло. Французская батарея сбросила маскировку. Первый залп лег с перелетом — земля брызнула фонтанами. Кавалерия рванула в стороны. Второй залп ударил ближе. С третьим казаки горохом посыпались в придорожную канаву.

Давыдов отчаянно замахал саблей, растаскивая людей. В кустах щелкнула пневматика Пахомова, его стрелки выбивали притаившихся французских наводчиков, но они успевали среагировать лишь на следующий выстрел, а не на тот, что уже лег в ствол.

Четвертый залп накрыл центр. В эпицентре, где секунду назад гарцевал Кульнев, взметнулся фонтан грязи вперемешку с конскими внутренностями. Самого попадания я не разглядел, только бьющегося в агонии жеребца и слетевшего с седла Давыдова. Казаки сомкнулись в плотное кольцо, прикрывая место падения.

— К доктору! — заорал кто-то дурным голосом.

Беверлей сорвался с места. За ним, подхватив носилки, рванули лекари. Санитарная «Аврора» покатилась следом по обочине. Пахомов зачастил с выстрелами. Его тройки раотали слишком быстро, опустошая давление в баллонах. Кажется, они выкосили половину обслуги французской батареи, что стреляла в Кульнева. Я сел на коня, которого держал казак при мне и через пару минут спешился у канавы, возле места, где кажется погибает Кльнев. Неужели историю невозможно переписать? Неужели все старания зря?

Кульнев лежал на земле. То, что осталось от его ног ниже колен, представляло собой кровавое месиво из раздробленных костей и тканей одежды. Трава под ним чернела, офицеры стояли вокруг с пепельными лицами, растерянно комкая темляки.

Генерал был в сознании, обвел мутным взглядом Давыдова с разбитым в кровь лицом, офицера с Георгием на груди.

— Знаки… ордена… снимите, — прохрипел он. — Французу… ни к чему…

Офицер упал на колени, дрожащими пальцами отрывая эполеты и кресты. Кульнев смотрел в небо, даже сейчас он думал о том, как не отдать врагу трофеи.

В круг ворвался Беверлей.

— Жгут выше! Тяни, сука, сильнее! Корпию! Воду! Держите ему плечи!

Оцепенение спало. Кто-то сунул флягу, кто-то навалился на грудь генерала. Шотландец упал на колени прямо в кровавую лужу и начал работать скальпелем, бросая отрывистые команды только тем, кто мог помочь.

Кульнев скосил глаза. Нашел меня.

— Саламандра…

— Я здесь, Яков Петрович.

— Передайте…

— Ваше превосходительство, заткнитесь и берегите дыхание! — рявкнул Беверлей, не поднимая головы от обрубков.

Кульнев прикрыл глаза. Я пошел к «Авроре». Мешаться под руками у хирурга не стоит. У борта я скинул на землю лишний ящик, помог санитару расстелить поверх досок чистую шинель.

Вокруг продолжался бой, затаившуюся артиллерию подавили.

Беверлей скомандовал подъем, Кульнева бережно переложили на носилки и плавно занесли на «Аврору».

Давыдов остался стоять у разбитой дороги. Он смотрел в поле, где чуть дальше французские пушки продолжали обстрел. Русские полки вцепились в переправу, прикрывая отход.

Я стоял у подножки «Авроры», сжимая в кулаке окровавленный обрывок бинта. Я подстелил соломку везде, где только мог, расставил машины, снайперов и медиков. Я даже послал предупреждение и все равно опоздал.

Через десять минуь Кульнева