Кладбище парусников - Игорь Алмазов

К полудню снялись с якоря. Шпиль ходил под дудку Евдокимова, якорь вышел из воды весь в сером иле, и шлюп пошёл из бухты мимо Сахарной Головы. Город за кормой белел и мельчал, и горы над ним синели. Литке стоял у борта с трубой. Я попросил её и навёл на городскую пристань. Там стояли Бенту с Розой, а поодаль — человек в чёрном сюртуке, застёгнутом доверху. На баке Жуан махал шапкой, хотя разглядеть его с берега уже никто не мог. Я вернул трубу.

У грот-люка корова замычала на шум шпиля, длинно и обиженно. Овцы сдвинулись к быкам и молчали. Где-то мяукнул Дымок.

— Ну, господа, — сказал Литке, ни к кому не обращаясь. — Впереди у нас кладбище кораблей.

Оптимистично это точно не звучало.

Я подошёл к Литке почти сразу.

— Андрей Ильич! Вы знаете, что нас ждёт? — с азартом спросил он.

— Горн, Фёдор Петрович.

— Горн! — Литке провёл пальцем по мокрому от росы планширю и нарисовал Америку, хвостом вниз. Под хвостом он поставил кляксу. — Это лёд. А между ними ничего. Там кончается земля, и ветер идёт с запада кругом всего шара и нигде не встречает берега. Кук ходил на юг, пока не упёрся в лёд, и за всю дорогу ему не попалось ни камня. Всей этой воде протиснуться негде, кроме как здесь, между хвостом и кляксой. В проливе Дрейка. Она там вся и идёт, разом!

— Навстречу нам.

— Навстречу! Нам на запад, а ветер оттуда. Лавировать против такого можно месяц и оказаться восточнее, чем начинал. Блай на «Баунти» бился там тридцать дней и повернул назад, кругом Африки. Ансон вышел из-за Горна с половиной людей и потерял их не в бою, — он понизил голос и оглянулся на ют. — И Василий Михайлович на «Диане» в восьмом году подходил к Горну. Не пустило его. Повернул к Доброй Надежде, там его англичане и взяли.

— Он вам сам рассказывал?

— Это все знают, — сказал Литке. — А в проливе Ле-Мер суда стоят по неделе и ждут погоды. Которые не дождались, лежат там на дне. Там дно всё в кораблях, Андрей Ильич. Кладбище кораблей!

Слово ему нравилось, я это слышал. Он повторил его ещё раз, отдельно, и глаза у него блестели в темноте. Ему было двадцать лет.

— Сколько недель там идут? — спросил я.

— Кто как. Крузенштерн прошёл за три недели, а «Нева» от него отбилась уже за Горном, в тумане, и месяц не знали, живы ли. Блай не прошёл за месяц.

— А холод?

— Январь там лето! — Литке засмеялся. — Лето, а снег идёт. Кук в январе видел снег на палубе и лёд на вантах, толщиной в палец. А вы боитесь, Андрей Ильич?

— Боюсь, Фёдор Петрович.

— Чего?

— Цинги.

Литке засмеялся так, что рулевой у штурвала обернулся.

— Цинги! У Горна боятся волны. Там бывают волны выше грот-мачты, мне Матвей Иваныч говорил, он там был на «Диане». А вы цинги! — он ещё посмеялся и тут же забыл, над чем. — И альбатросы! С сороковых они пойдут за кормой и будут идти неделями, не шевеля крыльями. Матросы говорят, что в них души утопленников.

Я слушал и считал своё. В тропиках Литке сам насчитал мне от Рио до Кальяо три месяца, и лишнего месяца в них не лежало. Месяц лишнего хода означал месяц на солонине. К восьмой неделе на солонине у людей начинают кровить дёсны и чернеть старые синяки, а лимонного сока в бутылях под маслом на лишний месяц у меня не было. Корова давала полведра в день, а полведра на сто тридцать человек — ничто. Цепь, которую я вёл по восемь дней на звено, растягивалась на тот же месяц, и плеч под неё не прибавлялось. Сердце Новицкого на солонине и спирте я едва не потерял за пять недель.

— А мыс назван по голландскому городу, — говорил Литке, — там есть такой городишко, Хорн, и тамошние купцы снарядили судно…

Про городишко он рассказывал долго. Я кивал. Потом пробили склянки, и он спохватился и побежал куда-то, придерживая шляпу, а на полдороге обернулся.

— Кладбище кораблей, Андрей Ильич! Вы запомните! — Он ткнул пальцем вперёд, поверх бушприта. — И вон Крест. Южный. С ним и пойдём.

Я постоял ещё. Америка на планшире высохла. И от кляксы осталось пятно. На кладбищах, какие я знал, лежали люди.

* * *

Новый, тысяча восемьсот восемнадцатый год я встретил в лазарете, над тетрадью. По второму, английскому, столбцу, который я вёл с Рио, год начался двенадцать дней назад. Первого числа с меня причиталась по расписке четверть жалованья за содержание Розы. Я вписал её в тетрадь отдельной строкой. Деньги лягут у консула, и узнать, дошли ли они до кружевницы, мне было неоткуда.

На широте Ла-Платы нас прихватило с юго-запада, и шлюп шёл, валясь с борта на борт. Свеча в фонаре качалась, тетрадь ездила по столу, и я придерживал её локтем, а чернильницу зажал между колен. Скородумов спал на рундуке, накрывшись с головой. За вечер ко мне дважды спускались зелёные с лица марсовые, и я давал им лекарской воды и отсылал наверх, на ветер.

— Вашбродь, помираю, — сказал второй, держась за косяк.

— Не помрёшь. Наверх, на ветер, и гляди на край воды.

Он посмотрел на меня с укором и полез наверх, придерживаясь за переборку.

К полуночи я надел поверх рубахи мундир и всё равно зяб. Когда на вахте пробили восемь склянок, Новицкий за переборкой перестал шуршать бумагой и сказал в темноту, чтобы я услышал.

— С Новым годом, Вершинин.

— С Новым годом, Антон Григорьевич.

Через недолгое время я услышал, что он дышит ровно, и вернулся к тетради.

Считал я поимённо, по списку, который вёл ещё с Кронштадта.

У ста двенадцати на плече стоял старый рубец: у кого круглый, у кого — звёздочкой. Непривитых на смотре в Кронштадте нашлось семнадцать, и все они прошли через мой ланцет по дороге, по двое, по трое на звено, чтобы держать цепь. Первыми в октябре шли Матушкин и Андреев. Последним, третьего декабря, Дроздов.

Стёкла я разложил на сукне, чтобы их не побило