Ювелиръ. 1812. Война - Виктор Гросов

Фигнер развернул свой лист и провел пальцем по трем местам.

— Постоянного пути к Удино я не нашел. Французы каждый раз меняют порядок. Утром лекарей держали у одной деревни, к вечеру возчики увели повозки к другому двору. У проселка сперва поставили жандармов, потом сняли. Курьеров пустили разными тропами.

— А сам маршал?

— Похожего лица по пластине я не видел. Видел старшего офицера, возможно генерала, а не Удино. Свита серьезная, да ниже маршальской.

Я посмотрел на отметку Полоцка. Фигнер подвинул лист ближе к Толстому.

В итоге мы определились с несколькими точками, но все же решили, что Фигнеру нужно чуть больше времени, он решил сходить в тыл к врагу. Толстой предложил ему обрядиться поставщиком. Фигнер задумчиво махнул головой, соглашаясь.

У меня родилась безумная идея составить ему компанию.

На рассвете, пока я правил край кожаного футляра для очередной пластины, у меня нарисовался Фигнер. У амбарной избы Беверлей отвоевывал Кульнева у старухи с косой. Толстой тем временем укатил к Витгенштейну выведывать планы генерала насчет Полоцка.

Пытаясь отвлечься от дурной идеи напроситься с партизаном за линию фронта, я спросил, как продвигается подготовка к вылазке. Вместо ответа Фигнер положил на мой ящик сложенный лист и выудил из-за пазухи медную застежку от лекарского чемоданчика. Изувечили ее знатно, аж петлю перекосило, винт вырвали с мясом так, что об острый край вполне можно было располосовать руку.

— Есть выход к французскому хозяйственному двору, — сказал он. — Планирую направиться туда, где принимают товар.

— И что там?

— Берут полотно, свечи, овес, сухари, ремни, спирт, пряжки, крючки для портупей, колесное железо. После наших налетов французы охотно «приторговывают».

Легенда у него вырисовывалась складная, будет польским подрядчиком. Бумаги частично настоящие, частично липа, но караульный писарь не станет читать такие мелочи, разве что от тоски. Телега, возчик, мешки, ящики, немного барахла для лекарей и обозных, хозяйственный двор тем и хорош, что там постоянно стоит ор и торгуются до хрипоты. При этом они легко пропускают тех, кто привез дефицитную мелочевку.

Поддев сорванный винт тонким шилом, я вывернул остаток резьбы и выпалил, не глядя на Фигнера.

— Возьмите меня.

Боковым зрением я заметил как он окатил меня удивленным взглядом. Уж лучше бы наорал. Какого лешего я лезу в пасть к французам? Интуиция, а старый ювелир привык ей доверять, буквально вопила, что мне туда надо. Может, сказывалась усталость, а может, от местной специфики окончательно поехала крыша.

— Толстой велел сидеть здесь.

— Я могу быть полезен.

Я сосредоточился на металле, прохаживаясь надфилем по краю. Фигнер поджал губы. Я решил надавить логикой.

— Вы отыграете поставщика, драть глотку за каждый су вы умеете получше моего. Но если офицер сунет вам под нос товар, одной польской руганью не отмашетесь. Человек с инструментом при подрядчике не вызывает вопросов. Я буду полезен.

Фигнер подался вперед.

— Предлагаете мне тащить к обозным Саламандру ради правдоподобия?

— Нет. Вы берете молодого мастерового при товаре. Внешне я ровно так и выгляжу. Седины нет, солидной бороды тоже. За старого мэтра меня никто не примет, зато рукам поверят моментально.

Я поднял руку и пошевелил пальцами. Потом вместо вырванного винта я всадил крошечную проволочную скобу, поджал петлю щипцами и защелкнул механизм. Вроде держит. Правда для парадной вещи это халтура и позор, но для госпитального чемоданчика на пару дней сойдет.

Фигнер проверил ремонт большим пальцем.

— Шустро.

— Пустяковая поломка. У госпитального двора таких наберется с десяток. На каждой меня можно стопорить на пару минут, и никто не обратит внимания, почему подмастерье пялится на столы, ремни, лошадей, футляры и морды вокруг.

— Меня интересуют люди.

— А мне интересны следы, выдающие этих людей. У старших чинов вещи другие. Зачастую тоньше, индивидуальнее. Печать штабного разительно отличается от обозной. Футляр для секретных депеш чинят иначе, чем ящик с галетами. Рядовых раненых везут скопом, ради важной птицы держат отдельную повозку и свежих лошадей. Вы смотрите на лица, а я на металл.

Фигнер задумался. Из амбара выскочил лекарь с ведром красноватой воды, сунул его казаку и погнал того к колодцу. Я упорно гипнотизировал взглядом медную застежку. За дощатой стеной лежал человек, ради которого стоило рискнуть головой.

— Толстой с меня шкуру спустит, — бросил Фигнер.

Возражать тут было глупо. А чего спорить-то? Он прав, Федор Иванович спросит и с него, и с меня.

— У нас пара часов до его возвращения, — продолжил партизан.

— Выходит, на решаться на вылазку сейчас…

Он воровато огляделся. Мог бы взять любого мастерового вместо меня, но уж он-то знал, что мой ювелирный глаз мог заметить то, что проморгают иные.

— Условия такие: в штабной двор ни ногой. Возле часовых не крутиться. Пока я их забалтываю, вы ковыряетесь в железках, ноете о цене или вообще помалкиваете. По моему знаку бросаете весь хлам и идете к телеге. Возражения не принимаются.

— Что за знак?

— Услышите «пан мастер с лидской дороги» — работаете дальше, значит все в порядке — это если возникнет опасная ситуация. Скажу «виленская цена» — сворачиваетесь и уходите к возчику. Хоть бы перед вами стоял сам маршал Удино с оторванной пуговицей.

— Принято.

— Оружие выложить. Оставляете только инструмент. Пластины Удино, бирки Отряда, оттиски — все вытряхиваете из ящика.

— Уже.

Откинув крышку большого походного ящика, я рассовал серебряные бирки, бумажные копии и пластины Удино по кожаным мешкам, сдав все это казаку Толстого под роспись писаря. В рабочий сундучок полетели два надфиля, штихель без моей фирменной тайной метки, щипцы, малые тиски, тонкая проволока, вощеная нить, иглы, обрезки кожи, часовое стекло, медный лом и старая цепочка с треснувшей крышкой от брегета. Для массовки докинул три гнутых колечка и пару топорных застежек. Пусть французы видят, что парень работает руками.

Наблюдая за моими сборами, Фигнер уточнил:

— По-польски кумекаете?

— Нахватался от подрядчиков. На рынке сориентируюсь. Ругаться точно смогу, но не рассчитывайте на хорошую игру в этом деле, пара фраз и ругань — мой предел.

— Отборный мат там сейчас полезнее, сойдет.

Он раздобыл заношенный кафтан, жилет и шапку, типичный прикид бродяги где-нибудь между Вильно и Полоцком. Я переоделся, мундир и чистую рубаху утрамбовал