300 дней взаймы - Алексей Хренов

— Гитлер капут! Не стреляйте! Сдаюсь!

Престарелое ополчение, грязный лейтенант-коммандер и испуганная девушка замерли.

Лёха снова осторожно высунулся из-за вала.

— Вот это уже правильный немецкий. Вперёд марширен айн-цвай-драй!

Сержант удивлённо поднял бровь.

— Что ты сказал?

— Высказался по текущему политическому положению Германии.

Перед самолётом замаячила фигура с поднятыми руками.

Ополченцы стали осторожно подходить к самолёту, с винтовками наготове, стараясь выглядеть так, будто каждый день берут в плен немецкие экипажи у древних холмов.

— Зато вечер провели, обхохочешься, — высказался в сердцах Лёха.

Он подошёл к Йоппенштолю.

Тот стоял с поднятыми руками, мокрый, усталый, с лицом человека, который сегодня нарушил приказ, спас жизнь себе и остальным и, возможно, впервые за долгое время сделал что-то разумное.

— Ты, значит, умный немец? — спросил Лёха.

Йоппенштоль посмотрел на него. Английский у него был тяжёлый, аккуратный, вытащенный из довоенных инструкций и разговоров с людьми, которых он когда-то не собирался бомбить.

— Старый живой немец.

Лёха кивнул, повернулся и пошёл к сидящей девушке.

Как оказалось потом в рапортах, никакого флотского мотоцикла в захвате бомбардировщика не участвовало.

Конец сентября 1940 года, Аэродром Ли-он-Солент, район Портсмута, Англия.

Вечером следующего дня Ли-он-Солент делал вид, что он мирный аэродром. Получалось откровенно плохо. Мирный аэродром редко пахнет горячим металлом и усталостью, а в ангарах у мирного аэродрома механики не снаряжают пулемёты.

Но по сравнению с днём было почти тихо.

Лёха сидел один в гостиной маленького домика штаба эскадрильи, пил остывший чай и честно пытался читать газету. Английские газеты обладали удивительным даром сообщать о конце света таким тоном, будто у молочника немного сбилось расписание.

Дверь резко распахнулась.

Родной «Браунинг» автоматически оказался в руке.

Однако на пороге стояла всего лишь Лили.

Последний раз он видел её несколько дней назад, когда она, отплёвываясь, вылезала из колючих кустов и грозила ему кулаком с таким выражением, что Лёха мысленно записал: ближайший месяц ходить осторожно, к углам зданий не приближаться, от бочек с бензином держаться подальше, гайка из рогатки гарантирована.

Но сейчас Лили не была похожа на страшную мстю.

Она была похожа на катастрофу с красным носом.

Глаза мокрые, щёки мокрые, платок в руке уже погиб при исполнении, волосы выбились из-под пилотки так, будто она по дороге дралась с ветром и собственным характером.

— Лили? Какими судьбами? — осторожно поинтересовался Лёха, убирая пистолет с директрисы разговора.

Она хлопнула дверью, сделала два шага и вдруг разрыдалась.

— Я л-люблю! Лю-б-блю! А-а-а-а!

Лёха замер. С гайкой из рогатки он почти смирился. К украденным сигаретам был готов. Придумал, как избежать плевка в чай, и даже взрыв в фотолаборатории не так уже пугал своей неизбежностью.

Но к рыдающей Лили, размазывающей по лицу слёзы, сопли и остатки достоинства, его никто не готовил.

И хуже всего было то, что она смотрела своими зелёно-синими глазами именно на него. Губы у неё дрожали, слёзы катились по щекам и капали на воротник, мокрые ресницы слиплись так трогательно, что Лёха почувствовал себя человеком, которому сейчас предъявят обвинение без права защиты.

— Лили, — сказал он как можно мягче. — Ты только не волнуйся. Я всё объясню.

Лили вдруг всхлипнула так отчаянно, будто внутри у неё окончательно лопнула последняя пружина, бросилась вперёд и повисла у Лёхи на шее.

Лёха успел только убрать «Браунинг» в сторону, чтобы не пристрелить себя от неожиданности. Потом ему в воротник уткнулся мокрый нос, в спину вцепились две маленькие крепкие руки, а где-то прямо под ухом раздалось придушенное, размазанное по слезам:

— Я лю-ю-ю-лююю…

Лёха застыл с выражением человека, которому только что сообщили, что мина уже тикает и обезвредить её невозможно.

— Лили, ты дыши глубже, — осторожно сказал он, держа руки в воздухе и не решаясь ни обнять её, ни отцепить. — Главное, без резких движений. Дышать вообще полезно. Мною проверено.

— Лю-ю-ю-лююю! — повторила она громче и надрывом и ещё сильнее вцепилась ему в шею.

Лёха мучительно посмотрел на потолок.

Мозг, как всегда в минуты опасности, принялся работать быстро, грязно и совершенно бесполезно.

«За что она меня сейчас убьёт? Джеки? Точно, Джеки! Весь аэродром видел… Или не весь? Хотя Рыжая могла знать всё, даже то, чего ещё не случилось. Ви? Тоже плохо, но хоть давно. Или планшетистка? Очень плохо. Чёрт, надо завязывать с этими загулами. Лили, не похожа на человека, который плачет из-за мелочей. Или она всё-таки про меня? Господи, только не про меня».

Он осторожно покосился на дверь. До неё было три шага, но в спину могли прилететь стул, пепельница или окончательный приговор.

Ну всё. Допрыгались. Война, авиация и его собственная несчастная харя всё-таки сделали своё грязное дело.

«Кокс, ты идиот, — немедленно сказала разумная часть сознания. — Сними с себя ребёнка и не рассуждай о разврате. Ей пятнадцать».

— Лю-ю-ю-лююю! Т-те -я-яя, — снова раздался рев небольшого гиппопотама прямо в ухо.

— Лили, — сказал он как можно мягче. — Давай мы не будем принимать исторических решений прямо у меня на воротнике.

Она оторвалась от него на полпальца, посмотрела мокрыми зелёно-синими глазами и всхлипнула.

— Ты хорошая девочка, — осторожно начал он.

Она снова всхлипнула и уставилась на него одним таким взглядом, что он сразу понял: вступление выбрано неудачно.

— То есть не девочка, — поспешно поправился Лёха. — В смысле, не в этом смысле. В смысле совсем не хорошая… Господи, что я несу.

Лили снова закрыла лицо руками.

— Самый лучший!

Лёха внутренне поморщился. Когда рыдающая женщина говорит «самый лучший», спорить нельзя. Особенно если у этой женщины есть рогатка, доступ к гаечным ключам и дурная привычка помнить обиды.

— Лили, — ласково сказал он. — Такие вещи лучше говорить после сна, обеда и без тяжёлых предметов поблизости. Я, конечно, хорош, но не настолько…

— Люблю, понимаешь? Люблю!

Лёха сглотнул. До окна было недалеко, но сейчас даже мысль открыть его и сигануть наружу выглядела не побегом, а добровольным переходом в санитарные потери.

— Бывают разные чувства, — начал он мягко. — Война, нервы, самолёты, форма, героические идиоты вокруг… Девочки влюбляются в старших мужчин…

— Ты что несёшь?

Лили убрала ладони от лица, и на Лёху уставились два глаза — красные, мокрые и подозрительные. Пока ещё не прищурившиеся, как у снайпера, но уже достаточно внимательные, чтобы он сообразил: бежать бессмысленно,