300 дней взаймы - Алексей Хренов

— Ты дебил, Кокс?

Лёха замолчал. Тон был уже знакомый, почти родной. Значит, катастрофа возвращалась в нормальное русло.

— Э-э-э… — внятно произнёс Лёха, уже чувствуя в её интонации явный подвох.

— Ты-то тут при чём, Кокс!

В результате выяснилось, что предметом великой, мокрой и совершенно неуправляемой любви оказался вовсе не Кокс, а тоже Алекс — мальчишка из свежего пополнения, лопоухий, коротко стриженный, ещё только учившийся крутить гайки с видом человека, которому впервые разрешили держать настоящий инструмент. По словам Лили, он был самым лучшим механиком на свете, потому что однажды нашёл засор в топливной системе, когда остальные грешили на свечи, и, что окончательно решало дело, дал ей подержать гаечный ключ.

Лили вдруг перестала реветь так же резко, как начала. Всхлипнула, шмыгнула носом, вытерла щёку рукавом и уставилась в пол с таким виноватым видом, будто пол был старшим офицером и уже всё знал.

— Я ещё хотела… — Она замялась. — Ты меня извини за тот фотоаппарат.

Лёха прищурился.

— Он случайно попался, — быстро произнесла Лили.

— Фотоаппараты вообще коварные. Стоит отвернуться — они уже попались.

— И ещё… — добавила она тихо. — Я закончила обучение.

Лёха, всё ещё не до конца оправившийся после известия, что он в этой любовной трагедии оказался вообще не главным подозреваемым, осторожно поинтересовался.

— И куда теперь?

Она скосила глаза ещё ниже, почти под стул.

— Меня переводят. В ATA.

Лёха посмотрел на неё внимательно. На её мокрый нос, виноватые плечи, скомканный платок и слишком старательное изучение пола.

— Это ты врёшь, Кольтман. — улыбнулся Лёха.

Лили дёрнула плечом. Очень маленьким, несчастным и преступным движением. Мол, сам всё понимаешь.

— Ну… не сразу в ATA, — пробормотала она. — Сначала проверки. Инструктаж. Почти в общем… да.

— Почти, в общем, да, — повторил Лёха. — Замечательная английская формулировка. Её надо ставить на все штабные приказы.

Лили потёрла нос платком, который уже давно следовало представить к посмертной награде, и вдруг полезла в карман.

Она виновато шмыгнула носом и сунула ему что-то в ладонь.

— Вот. Держи. Талисман. На удачу.

Лёха посмотрел на подарок.

На его ладони лежала маленькая серебряная птица с огромным клювом и выражением такого нахального счастья, будто она знала все его грехи, но пока решила только посмеяться.

— А почему попугай ржёт?

— Сам ты попугай недорезаный! Это счастливая кукабарра! И она не ржёт. Она смеётся.

— Лили, а почему этот счастливый птиц смеётся?

— Потому что он австралийский! — Лили впервые за вечер почти улыбнулась.

— Ты не австралиец, Кокс! — обличающий палец упёрся точно ему в грудь.

Лёха ещё раз посмотрел на птицу. Птица явно была на стороне Лили и смотрела на него как на человека тёмного, европейского и безнадёжно оторванного от настоящего счастья.

— Меня рано оторвали от Родины.

В этот вечер в маленьком домике штаба эскадрильи в одиночестве надрывался аккордеон. Лёха сидел в гостиной, забыв про остывший чай на краю стола, и пел вполголоса, с тем редким удовольствием, какое испытывает человек, которому наконец никто не мешает страдать на родном языке.

Аккордеон вздыхал, хрипел, жаловался на судьбу, а Лёха тихо пел:

Я увидел тебя у станка, Был я взглядом твоим озадачен,

Ты стояла, вращая слегка, Рукоятку продольной подачи…

И сказал я, что ваши черты Несомненно полны благородства,

А в ответ улыбнулась мне ты Без отрыва от производства…

В конце инструмент, набравшись наглости, протянул особенно душевно:

И не будет ни ветра, ни туч, Только ты и луна в целом мире.

Хочешь, я подарю тебе ключ Девятнадцать на двадцать четыре…

Начало октября 1940 года. Аэродром Ли-он-Солент, пригород Портсмута, Англия.

Портсмутская гавань была странным местом: вся в оборонительных сооружениях, аэростатах заграждения, маскировочных сетях, зенитках в мешках с песком, прожекторах и сиренах. Но при всей этой воинственной суете крупных кораблей в ней было не так уж много. Домашний флот предпочитал держаться подальше от назойливых немецких разведчиков — в Скапа-Флоу, Клайде, Росайте или даже в открытом море.

К октябрю Кокс вместе со всем Истребительным командованием уже ясно видел: война над Англией изменилась.

Большие дневные налёты не исчезли совсем, но прежней тяжёлой лавины, когда над проливом собирались плотные строи бомбардировщиков под густым истребительным прикрытием, уже не было. Люфтваффе не отказалось от ударов. Просто значительная часть этой работы ушла в ночь, а днём немцы начали действовать совершенно иначе.

Всё чаще появлялись одиночные разведчики. Они шли высоко, осторожно, выбирая облака и солнце, высматривая гавани, аэродромы, батареи, дороги и железнодорожные узлы.

Их перехватывали, но далеко не везде и не всегда. Иногда «Спитфайры» надрывно карабкались наверх, выходя почти на предельную высоту, немец же уходил на солнце или облака. Это был не бой, а охота с одышкой. «Спит»-перехватчик на такой высоте уже не столько летал, сколько плавал в воздухе на упрямстве пилота в кислородной маске и на честном слове паспортных данных фирмы Supermarine.

Потом над побережьем появлялись группы «стодесятых» и «сто девятых» с подвешенными бомбами. Пока бомбы висели под крыльями, немецкие истребители становились тяжёлыми, неповоротливыми и неохотно лезли в бой. Стоило избавиться от груза — и перед англичанами снова оказывались быстрые, опасные машины.

В один из первых дней октября погода стояла отвратительная, моросил дождь, взлётку развезло, но их выдернули на помощь сто сорок пятой эскадрилье из Тангмера, летавшей на «Харрикейнах», и когда Кокс впервые увидел целую стаю беременных «сто девятых», он не сразу поверил своим глазам. «Мессеры» шли с бомбами, заметно потяжелевшие, ленивые на манёвр и совсем не похожие на тех злых шустрых ос, которые обычно норовили вцепиться в хвост.

По всему выходило, что сейчас Кокс и компания устроят им короткую, но познавательную лекцию о вреде беременности в боевых условиях.

Однако немцы тоже не собирались просто умирать красиво. По команде ведущего бомбы посыпались вниз, внося посильный вклад в английское сельское хозяйство и перепахивая поля с немецкой основательностью. Освободившись от груза, «сто девятые» сразу ожили. Ещё минуту назад они напоминали перегруженных почтовых голубей, а теперь снова стали «мессерами» — быстрыми, злыми и крайне неприятными.

Морская эскадрилья схлестнулась с ними всерьёз. Правда, ненадолго. Топлива у «сто девятых» над Англией и