300 дней взаймы - Алексей Хренов

На столе лежало распотрошённое изделие: винты, крышки, кольца и прочие детали, которые, по мнению флота, явно могли пригодиться человеку, летящему в открытой кабине под огнём зениток. Вокруг сидели пилоты, стрелки и штурманы с видом людей, которым флот только что доверил тайну мироздания.

Старший воспитатель авосечников посмотрел на Кокса с укоризной человека, на глазах которого портили учебный процесс.

— Лейтенант, — сказал он, слегка недодав вторую половину звания, — вы пропустили важную часть занятия.

— Простите, сэр, — очень вежливо произнёс Лёха. — А при каких обстоятельствах пилоту может понадобиться собирать торпеду в воздухе?

Эрик прикрыл лицо ладонью.

— Знание материальной части необходимо, — холодно произнёс преподаватель.

— Несомненно, сэр, — покаянно согласился с очевидным наш герой. — Я только стесняюсь спросить: нам сказали, мины завтра на фарватер будем ставить?

— Лейтенант-коммандер… — преподаватель помолчал, внимательно рассматривая Кокса. — Позвольте поинтересоваться, вы какое имеете отношение к торпедной авиации?

— Да, в общем-то, никакого, — честно признался Лёха и, пожав плечами, указал рукой на давящего улыбку Эрика. — Мы истребители с другой половины аэродрома.

— Я так и думал, — сказал преподаватель с усталой снисходительностью. — Истребители. К вашему сведению, учебные мины изучают на следующем занятии.

Эрик закашлялся.

Ранним утром, когда свет ещё не начал теснить темноту, Лёха сидел в «Спитфайре» в лётной куртке и спасательном жилете, пристёгнутый, озябший и мрачно смотрел, как впереди в предрассветной темноте оживают «Свордфиши».

Их вызвали на постановку задачи почти перед самым вылетом, отняв у людей последние законные полчаса сна посредине ночи. Это сразу придало операции нужную флотскую торжественность: её ненавидели задолго до начала.

В комнате инструктажа было холодно, накурено и тесно. На столе лежали карты, на стене висела погода, а в кружках стоял тот особый крепкий чай, который не пили, а принимали как дисциплинарное взыскание.

Авосечники сидели уже в своих «сидкотах» — толстых лётных комбинезонах с тёплой подкладкой и меховыми воротниками, придуманных ещё в прошлую войну Сидни Коттоном для людей, которым страна доверила самолёт, открытое небо и прекрасную возможность проветриться на высоте.

Лётчики-истребители рядом выглядели как принцессы авиации. Принцессы были слегка небриты, изрядно помяты и сверкали красными глазами, хотя могли слабо утешаться, что после вылета штурмовиков у них бывал шанс ещё полчаса вздремнуть в кабинах.

Авосечникам подобные поблажки не полагались. Если «Свордфиш» мог лететь, считалось, что он должен лететь. А раз летать он мог почти в любую погоду, задания ему находились, когда нормальные самолёты уже притягивали тросами к вбитым в землю якорям.

Но чтобы вернуться домой, даже «Свордфишу» требовалось хотя бы найти собственный аэродром. Если берег закрывало туманом, флот предлагал экипажу два надёжных решения: кружить до последней капли бензина или набрать высоту и прыгать, предоставив самолёту самому выбирать дальнейшую судьбу.

Офицер метеослужбы ВВС, недавно присланный из бомбардировочного командования, бодро сообщил, что к утру побережье, скорее всего, затянет туманом. После чего, не дрогнув лицом, предложил запасной аэродром где-то севернее Бирмингема.

Авосечники посмотрели на него с тем осторожным интересом, с каким смотрят на человека, перепутавшего место со временем.

— Сэр, — наконец поинтересовался старший пилот, — вы точно помните, на чём мы летим?

— Разумеется, — с достоинством ответил метеоролог.

— Тогда мы запасёмся бутербродами, сэр, и к Бирмингему подойдём ближе к завтраку. При попутном ветре. При встречном — только к обеду.

— Обратно нас, надеюсь, обеспечат железнодорожными билетами? — добавил кто-то с заднего ряда.

До этого молчавший Эрик ткнул локтем придремавшего Лёху и невинно поинтересовался:

— Простите, сэр. А нас, после того как мы доведём их до берега, можно будет отпустить домой? Или мы тоже обязаны проявить интерес к Бирмингему?

В комнате стало чуть веселее. Метеоролог возмущённо уткнулся в бумаги, явно надеясь найти там другую погоду, другие самолёты и другую войну, с более удобной логистикой.

Постановка мин была каким-то особенным флотским извращением: смесью унылой, почти бухгалтерской рутины с такой степенью напряжения и опасности, что нормальный человек давно бы предложил воевать как-нибудь попроще.

И вот шесть чёрных авосек стояли у края поля — мокрые, угрюмые, выкрашенные в жуткий матово-чёрный цвет для ночных полётов. В темноте они были похожи не на самолёты, а на дурные приметы.

С миной под фюзеляжем «Свордфиш» становился не очень резвым. Честно говоря, он и без мины не производил впечатления существа, которое торопится жить, а с этой штукой под брюхом и вовсе напоминал дьявольскую наседку, высиживающую особенно злобную сигару.

Пилоты, штурманы и стрелки молча залезали в свои комбинезоны «сидкоты», натягивали спасжилеты «Мэй Уэсты», втискивались в лётные ботинки и набивали все доступные карманы шоколадом, фонариками, сигаретами и прочими предметами первой необходимости на случай вынужденного знакомства с Францией.

Потом вся эта закутанная, косматая, неуклюжая публика вперевалку лезла в кабины, а механики брались за рукоятки стартёров с таким видом, будто собирались не запускать моторы, а вручную раскручивать рулетку их судьбы.

— Вот за что я люблю морскую авиацию, — раздался в наушниках Лёхин голос, уже до краёв налитый сарказмом. — В четыре утра линкор с бомбардировщиками расшевелил как следует Шербур, а к шести утра появляемся мы. Все такие красивые и в чёрном. Медленно и торжественно. С железякой под брюхом.

— И долететь до Шербура надо с этой железякой на скорости велосипедиста с похмелья, — заметил Эрик. — Я бы не стал с ними меняться.

«Свордфиши» оторвались один за другим. Не взлетели — именно оторвались от полосы.

Над морем уже светлело. Рассвет ещё не наступил по-настоящему, но темнота стала жидкой, серой, с холодными розовыми прожилками у горизонта.

«Спитфайры» взлетели через полчаса и через двадцать минут догнали приближающиеся к французскому берегу «авоськи».

Авоськи держались так низко, что казалось, будто нижние кромки крыльев сейчас начнут слизывать с гребней пену. Внизу шли волны — чёрные, острые, с белой пеной на гребнях. Самолёты не летели — они крались к главному фарватеру Шербура, медленно и упрямо, похожие в первых рассветных лучах на стаю старых чёрных ворон.

Берег проснулся.

Впереди внезапно взлетел вверх луч прожектора, потом второй, потом третий. Они шарили вправо, влево, вверх, снова вниз, и скоро всё пространство перед ними превратилось в какую-то гигантскую световую решётку.

Первые трассы прошли впереди авосек. Красные и зелёные бусины вспороли воздух слишком высоко и слишком далеко от штурмовиков. Немецкий прицел не хотел верить, что такое вообще возможно: самолёт с мотором, крыльями, экипажем и