Кладбище парусников - Игорь Алмазов

Имя это я знал и знал, что с ним будет. Сказать ему мне было нечего.

— Записывайте и это, — сказал я. — Раз велел всё.

Он поглядел на меня и в первый раз за вечер усмехнулся.

Работу я ему нашёл в тот же вечер. Попросил на каждой склянке своей вахты записывать мне показания градусника и барометра и считать по песочным часам, сколько волн проходит под кормой за минуту. Мне эти числа были нужны. Ещё нужнее было, чтобы он смотрел на край воды и на песок в часах и чтобы у него было дело.

Через два дня он принёс мне первый лист. Волны у него шли по три в минуту, ровно, и под каждой записью стояла подпись.

* * *

С Литке делалось неладное.

Началось это ещё в Рио, в передней дворца: придворный задал ему вопрос по-французски, а Врангель ответил за него, пока тот строил фразу. Литке тогда закрыл рот и больше в передней его не раскрыл. Мелочь, и я бы её забыл. На шлюпе, в тесноте, мелочь за месяц сделалась правилом.

Теперь Врангель говорил за двоих. Полдень они брали вместе, с секстанами, у одного борта, но докладывал всегда Врангель — первым и громко. В журнал ложилась его цифра. Литке стоял рядом, держал свой секстан и молчал. О хронометрах, про которые в тропиках он мог говорить час, он теперь отвечал в три слова.

На пятый день холодов я стоял у грот-мачты, когда они брали полдень. Штурман спросил широту. Врангель назвал свою. Литке опустил секстан, посмотрел на свою дощечку и промолчал.

— А у вас, Фёдор Петрович? — спросил штурман.

— Так же, — сказал Литке.

Цифра у него на дощечке была другая — я видел её через плечо. Разница выходила в две минуты. В журнал легла цифра Врангеля. За столом в кают-компании, как рассказывал мне Матюшкин, он не начинал разговора ни разу.

Взяли Литке по письму, и он третий год доказывал всем, что не по письму. Мне он сам рассказал это в тропиках. Врангель прошёл Корпус и знал это.

Я смотрел на это так, как смотрел на Новицкого, когда тот замолкал посреди лазарета. У Горна опасен вахтенный, который молчит, потому что за него всё равно скажут. Он увидит, что ветер заходит, и промедлит с докладом. Сказать можно и потом, скажет Врангель.

Мирить их я не стал. Мирить было не моё дело, и я не умел. Я сделал по своей части.

Литке я попросил вести мне журнал погоды. Градусник, барометр, ветер и снег — на каждую склянку его вахты, отдельным столбцом, — и в конце дня подписывать своим именем. Матюшкин свои числа уже писал, и Литке мог сверять их со своими и поправлять то, в чём понимал больше.

— А Фердинанд Петрович? — спросил он.

— У Фердинанда Петровича будет другое.

Врангелю я поручил ноги. На его вахте каждое утро осматривать ноги у марсовых, у кого пальцы побелели, у кого ознобыши, и записывать по фамилиям в свою тетрадь, которую я ему выдал. Врангель согласился сразу, как соглашался на всякое дело, и только спросил, отчего ноги ему, а погода Литке.

— Ноги считать вам сподручнее, Фердинанд Петрович. Вы их на вахте всё равно видите.

Он подумал и кивнул. Злого умысла я в нём не видел, ни тогда, ни после. Говорил он за двоих оттого, что думал быстрее и отвечал раньше, чем другой успевал вдохнуть.

Теперь у каждого был свой столбец и своя подпись, и ни один не стоял в чужом журнале. Сработало ли это, я не знал. Через два дня Литке пришёл ко мне с журналом погоды сам, раньше срока, и показал, что барометр у Новицкого в каюте врёт на полторы линии против его собственного. Говорил он об этом четверть часа, и я слушал.

* * *

Девятнадцатого капитан позвал меня к себе.

В каюте у карты стояли он и штурман. На карте была Огненная Земля, Земля Штатов и пролив между ними, и по проливу шли карандашом стрелки течений.

— Садитесь, — сказал Головнин и сам остался стоять.

Говорил он ровно, как читают приказ по кораблю. На обход он закладывал три недели: от пятидесятой широты по эту сторону до пятидесятой — по ту. Могло выйти шесть. Ежели ветер не пустит, пойдём к югу, до шестидесятой, где ветер бывает ровнее, и там будем ждать и лавировать, сколько понадобится. Проливом Ле-Мер пойдём, ежели ветер будет с севера и прилив — в нашу сторону. Или обойдём Землю Штатов с востока. Проливом короче на сутки, но течение в нём ставит судно поперёк, и в восьмом году он видел, как оно это делает.

— Ложиться в дрейф будем, когда волна начнёт брать шкафут, — сказал он. — На Фолклендах можно взять воду и гусей. Дров там нет. Заходить не станем, ежели не прижмёт.

Штурман молча показал на карте, где Фолкленды.

— Марсовых на обледенелых реях я буду держать не дольше часа, — сказал Головнин. — Больше не удержат. Тогда их снимать и греть. Где их греть, решите вы.

— В лазарете у меня одна свободная койка, ваше высокоблагородие.

— Решите, где ещё.

— И чарку им, ваше высокоблагородие, давать после вахты. До вахты не давать.

Головнин поднял бровь.

— Чарка греет.

— На четверть часа. Потом кровь уходит к коже, и человек на рее остывает скорее, чем без неё. После вахты, в тепле, пусть пьют. Перед вахтой горячего сбитня.

Он подумал.

— Сбитня у Любушина нет.

— Кипятка с сахаром. В Рио его взяли вдоволь.

— Будет так, — сказал Головнин штурману, и штурман записал.

Он поднял на меня глаза.

— Сколько у вас здоровых?

— Сто двадцать шесть, ваше высокоблагородие.

— Вахту стоять?

— Все, кроме трёх в лазарете и штаб-лекаря.

Головнин кивнул и повернулся было к карте, но спросил ещё.

— Штаб-лекарь выдержит?

— Поправляется.

— Я не про то спросил.

— Не знаю, — сказал я.

Он поглядел на меня ещё и больше не спрашивал.

Число я назвал верное, и оно было завышено. В нём стояли марсовые с ознобышами, которые пока держали снасть. Стоял Матюшкин, которого рвало всякую вахту, и четверо с кровящими дёснами, и сам я, у которого на ночном обходе стучали зубы.