Кладбище парусников - Игорь Алмазов

Капитан говорил мне всё это тем же голосом, каким говорил про гусей. От этого голоса мне стало холоднее, чем от снега.

* * *

Двадцать второго небо с утра легло низко и пожелтело по краю.

Вода стала тёмной, свинцовой, к полудню почти чёрной. Градусник показывал плюс два. Барометр у Новицкого падал с вечера, и Литке записал это в свой столбец дважды, красными чернилами.

Альбатросы шли за кормой с сороковых, как и обещал Литке, неделю, не шевеля крыльями. К полудню они ушли. Вахтенный увидел по правому борту обломок реи, облепленный травой, и доложил, и больше про него никто не говорил.

Ветер упал почти до ничего.

Я вышел на бак к Жуану посмотреть плечо. Шла третья неделя от прививки, струп у него на плече отставал по краю, и мне надо было забрать его в пузырёк, пока он не отпал сам и не ушёл за борт. Жуан закатал рукав, и я взял его за локоть, чтобы повернуть к свету.

Стало тихо. Шея у меня под воротником похолодела раньше, чем я понял, отчего. Шлюп ушёл вниз, в провал, и этот провал всё не кончался. Паруса обвисли. Кутыгин, который слышал одно слово из трёх, повернулся к ветру здоровым ухом, и ветра не было.

Потом впереди, с запада, поднялась вода.

Она встала стеной, отдельно от прочих, и шла на нас одна. Мерить её было нечем, кроме мачты. Выше грот-мачты, сажен пятнадцать от провала до гребня, если глаз не соврал. Вода в ней была чёрная, и только по верху шло белое, ровной полосой, от края до края.

Такие волны называют убийцами. И она шла прямо на нас.

Огромная волна шла прямо на нас, и время словно замедлилось. Я услышал, как Евдокимов крикнул одно слово.

— Полундра!

Я толкнул Жуана к комингсу фор-люка обеими руками, в спину. Он упал на комингс грудью и вцепился в него. Взяться сам я не успел.

Вода пришла сверху и сбоку разом. Меня оторвало от палубы и понесло, и стало черно. Воды я не видел — я её слышал: она ревела со всех сторон и была настолько холодной, что сердце у меня остановилось и снова пошло. Спиной я ударился обо что-то и по тому, как оно не поддалось, понял, что это кнехт. Соль пошла мне в горло и в нос. Чей-то сапог проехал мне поперёк лица, каблуком по скуле. Я хватал воду руками, и вода уходила между пальцев. Один раз под пальцы попала снасть, мокрая, толстая, и вырвалась.

Всплыл я в шпигате, у самого борта, куда меня затолкало водой, и за шиворот меня держал квартирмейстер Ефим Михеев, крепко, так, что воротник резал мне горло.

— Живой, вашбродь? — крикнул он мне в ухо.

Ответить я не смог.

Вдохнуть до конца у меня не получалось. Воздух входил до половины груди и там упирался во что-то, и дальше его не пускала боль. Это я понял первым.

Вторым я понял, что фонарь у грот-люка, зажжённый, когда небо почернело, погас, и что в руке у меня рука Жуана. Когда я его ухватил и как, я не помнил. Пальцы его были ледяные и сжимали мои так, что мне стало больно.

Потом по всей палубе разом закричали, заскрипел рангоут, и где-то внизу в борт ударило что-то тяжёлое, сорвавшееся с места. Шлюп выпрямлялся медленно, с дрожью по всему корпусу. Вода уходила с палубы за борт, через шпигаты и поверх фальшборта, и волокла с собой всё, что не было принайтовлено. Мимо меня проехало ведро, потом чья-то шапка. Жуан стоял на четвереньках в уходящей воде и кашлял. Крест на шнурке вывалился из ворота и мотался. Михеев поставил меня на ноги, другой рукой держась за ванты, и я тут же согнулся. В правом боку взяло и не отпускало.

С юта кричали счёт по головам.

Убитых не было, и узнали мы это не сразу.

Двоих смыло за фальшборт. Матроса первой статьи Трофима Пурначева зацепили отпорным крюком у самого русленя, за пояс, и втащили обратно — синего, с рубахой, разодранной по боку. Крюк держал Евдокимов. Пурначев лёг на палубу и не шевелился. Я перевернул его на живот, поперёк своего колена, и надавил на спину. Вода пошла у него изо рта и носа. Затем он закашлялся и стал ругаться, и я отпустил его. Дениса Потапова, того, кто проиграл в Рио бушлат, следующей волной вернуло на шканцы. Он лежал там у кофель-нагельной планки, тихо, пока на него не наступили.

Первыми я осматривал тех, кто молчал. Кричавшие дышали и могли подождать. Марсовый Лаврентий Фёдоров сидел у фок-мачты в воде, обхватив ногу обеими руками, и молча глядел на неё. Кость из голени вышла наружу на два пальца, и в рану набились щепа и пенька. Кровь шла тёмная, ровно, толчков в ней не было, и жгута я не клал. Тетрадь Прошка вынес мне из лазарета за пазухой — сухую, а с ней и корпию. Её я прижал к ране и сверху положил ладонь Прошки, и он так и замер, отвернувшись.

Считал я вслух, для боцмана, и тут же писал. Карандаш у меня прыгал, потому что руки не слушались от холода.

Фёдоров — открытый перелом голени. Потапов — вывих правого плеча. Его вправил Скородумов, так, как я его учил. Четверо — с рваными ранами от снасти; у двоих из них раны глубокие, до мяса: на предплечье и на ляжке. Канонир Алексей Абабков — с рассечённой бровью. Зрачки были разные: левый шире правого. Я спросил его, какой нынче день. Он назвал воскресенье. Был вторник, и он это понял сам, по моему лицу, и нахмурился.

— Абабкова вниз и не давать спать, — сказал я Прошке. — Будить всякую склянку. Ежели не проснётся, бегом ко мне.

Тех двоих, у кого раны были мельче, Скородумов перевязал тут же, у мачты, пока я считал, и к помпам они пошли сами.

Всех, кого залило, я велел раздеть донага и греть середину, как грел когда-то Дроздова. Руки и ноги не трогать. Головнин отдал под них кают-компанию, и спустя четверть часа там сидели на лавках голые мужики в одеялах, стуча зубами, и вестовой разносил им по чарке. Камбуз залило, и кок раздул его заново