Абиссинец 1889. Том 3 - Сергей Насоновский
Овсянников подошел к окну и заложил руки за спину.
— И последнее. Китайские отходники. На рассвете поднять десяток Албазова, пересчитать всех манз и проверить лагерь. Найденное огнестрельное оружие изъять. После заката без разрешения лагерь они покидать не должны.
— Если прижать их без меры, то разбегутся, Глеб Маркелович, — предупредил крестный. — Они и так за гроши работают. Станица без рабочих рук завоет.
Овсянников шагнул к столу.
— Пусть лучше уйдут несколько обиженных работников, чем останется один осведомитель. Стрелки не случайно находят изыскателей в тайге. Кто-то следит за партиями и передает им сведения. Вот этих людей и надо найти. Тут мелочей нет, Степан Анисимович.
Он сам того не знал, но почти дословно описал роль Лешки Ли. Беда была в том, что Овсянников прав. Оставалось надеяться, что дядя Аркадий скоро вернется и закончит начатое.
— Любые китайские записи доставлять мне, — продолжил атаман. — Даже непонятные клочки. Теперь все. Свободны.
Казаки потянулись к выходу. Крестный ушел вместе с ними, а я остался дописывать распоряжения в журнал.
На рассвете лагерь манз перевернут вверх дном. Если у Ли сохранились черновики, промеры или новые карты, его возьмут. А если он принесет их мне этой ночью, под стражей окажемся оба. Овсянников дядю Аркадия не знает, да и мои прошлые заслуги для него ничего не изменят. Увидит карты и китайские записи, значит, решит, что перед ним шпионы. Операция провалится, связной поймет, что русские ведут свою игру, и исчезнет прежде, чем мы узнаем, на кого он работает.
До утра я должен был найти Ли и предупредить его, не раскрыв тайну ни крестному, ни новому атаману.
Я поставил последнюю точку, посыпал чернила песком и закрыл журнал.
— Записал? — спросил Овсянников, стоявший у окна. — К рассвету распоряжения должны быть в приказной книге. В семь утра жду тебя у Гнилого Лога. Покажешь сигнальную линию.
— Так точно, Глеб Маркелович.
Я поправил перевязь и вышел. На крыльце столкнулся с крестным.
— Ты чего такой смурной, Андрей?
Лгать ему было тяжело, но прямой запрет дяди Аркадия не оставлял выбора.
— Умотался, Степан Анисимович. С утра в седле, потом писанина эта чертова. Пойду домой да завалюсь спать.
— Ступай. Завтрашний день тоже легким не будет.
Я шел, обдумывая, как найти Ли, но у нашей калитки увидел Сашу. Она держала в руках мою папаху.
Заметив меня, девушка шагнула навстречу. В сумерках лицо ее казалось особенно красивым, она старалась выглядеть серьезно, вот только в уголках губ пряталась улыбка.
— Долго же вас новый атаман в правлении держал, — сказала она и протянула папаху.
Я смотрел на темный мех и не решался взять в руки. По обычаю папаха переночевала в ее доме. Но теперь, когда Саша вернула ее сама, в груди снова поднялось то самое волнение, с которым я вчера стоял у ее калитки.
— Это... отказ?
Саша чуть заметно улыбнулась.
— Если бы отказ, Андрей, я бы ее за калитку еще тогда выбросила. А я сберегла и принесла. Негоже казаку чужую фуражку носить.
Она сама вложила папаху мне в руку, улыбнулась еще раз и быстрым шагом направилась ко двору бабы Серафимы.
Дома было тихо. Олегову одежду я еще не успел вернуть, поэтому снял новую справу и переоделся в его старый чекмень. В темноте он меньше бросался в глаза, да и обмят уже был.
В сенях едва не столкнулся с Олегом. Брат, зевая, вышел попить воды.
— Ты куда намылился на ночь глядя?
— Сигнальную проволоку у Гнилого Лога проверить. Овсянников утром велел ее показать. Спи, я быстро обернусь.
Обойдя наш забор, я свернул к реке и вскоре добрался до излучины, где стоял лагерь манз. Между натянутыми для просушки сетями тлели два костерка. Возле одного вповалку спали люди. Один китаец сидел на корточках и помешивал угли прутиком.
Я подошел почти бесшумно. Он вздрогнул, но, узнав меня в свете огня, расслабился.
— Ли где? Утром мне люди понадобятся. Хотел уговориться.
— Ли туда. — Китаец ткнул прутиком в сторону реки.
Я пошел по примятой траве, обходя густые кусты. Со сломанной рукой двигался я медленно. Память Добрецова включилась без всякой вспышки. Взгляд сам начал цепляться к мелочам.
Тут на сырой земле отпечатался китайский лапоть. Чуть дальше, у края лужи, темнел след городского сапога с узким каблуком. Ли шел не один. Трава была примята к кустам, на тальнике белел свежий излом. В воздухе держался слабый запах табака, совсем не похожего на тот, что курили манзы.
Следы вывели ниже по течению Уссури. Здесь река шумела тише, берег зарос тальником, а огней станицы не было видно. Сквозь кустарник проступил старый лодочный навес, заброшенный после весеннего паводка. Место тихое, скрытое и от станицы, и от тракта.
Я пригнулся и подобрался к задней тесовой стене. Через щели пробивался тусклый свет фонаря. Послышались голоса.
— Ты кого обмануть удумал, косая твоя морда?
Голос был сиплым. Я заглянул между досками. У перевернутой лодки стоял Ли, а напротив него щуплый человек в городском сюртуке и надвинутом на глаза картузе. Тот самый коммерсант, которого я видел в почтово-телеграфной конторе Козловской. Он отправлял странные депеши про «тюки».
Связной разложил на лодке мои поддельные карты и водил над ними фонарем. В другой руке держал лист кальки.
— Я тебе за что деньги плачу? За эту мазню? — Он ткнул пальцем в кальку. — У меня точная выкопировка с инженерной съемки. А у тебя что? Здесь протока на полверсты вправо уходит, а нарисована прямой. Брод у Камня отмечен глубиной в полторы сажени. Фарватер показан отмелью!
Он шагнул к Ли.
— Одна ошибка могла быть случайностью. Но здесь их десяток, и все во вред. Пошли бы наши люди по твоей карте, сели б на мель, а то и разбились вовсе. Кто это рисовал?
Ли попятился, испуганно мотая головой.
— Моя не знать, господин! Мои люди мерить. Дождь был, вода высоко. Плохо рисовать. Моя сам не мерить!
— Врешь, собака!
Связной сунул руку в карман и вытащил короткоствольный револьвер, судя по виду, бульдог.
— Либо скажешь, чья это работа, либо твоя семья не доживет до новой луны. Всех вырежут, Ли. А уши пришлют тебе в мешке с рисом. Говори, паскуда!
Ли сжался, но моего имени не назвал.
Долго он не выдержит. Я достал револьвер, обошел навес и вышел