Абиссинец 1889. Том 3 - Сергей Насоновский

Я выдохнул. В измене меня больше не обвинят, а за самовольство Овсянников спросит. Ну и пусть. Хотя бы так.

Шлыков говорил спокойно, почти не глядя на меня. Ясно было одно: он человек дяди Аркадия, но имя самого дяди намеренно не называет.

— Самовольно, значит, — процедил Глеб Маркелович. — Выходит, ты шпионское гнездо выявлял, а от нас все скрыл?

— Дозвольте объяснить, господин атаман...

— Молчать! Ты понимаешь, что натворил? Жизнью рисковал, да еще мог подставить всю станицу!

Степан Анисимович тоже заметно выдохнул: самые страшные подозрения отпали. Но суровость с его лица не исчезла.

— Прав Глеб Маркелович, Андрюха.

— Я боялся спугнуть связного. К тому же семья Ли на том берегу в заложниках. Не знал, сколько таких Столяровых здесь действует и есть ли у него сообщники. Потому вышло как вышло. Прощения прошу.

— Прощения он просит, черт тебя дери! — рявкнул атаман. — Значит так, Громов: из станицы ни ногой. И раз ты у нас такой хитровыдуманный, временно прикомандировываю тебя к станичному правлению. Будешь состоять при мне. Понял?

— Так точно, Глеб Маркелович.

Шлыков кивнул помощнику. Тот открыл записную книжку Столярова и достал сложенный клочок бумаги.

— При осмотре убитого нашли вот это, — сказал он, протягивая мне исписанный лист.

— Пять, семь, сорок два, восемнадцать... — прочитал я вслух.

Шлыков внимательно посмотрел на меня:

— Знакомые цифры?

— Я слышал, как Столяров отбивал на телеграфе в Козловской что-то похожее. У них, видать, какая-то шифровка. Сведения маскируют под торговые депеши.

— Вот как. Хорошо, по журналу станции установим время и на чье имя ушла телеграмма. Теперь есть хоть какая-то зацепка.

— А с китайцем что делать? — спросил Овсянников. — Он хоть и подневольно, но сведения передавал.

— Ли сейчас наш единственный выход на людей по ту сторону Уссури. Официально он останется обычным отходником и будет работать, как прежде. Сегодня же его отпустите, но сначала я сам с ним поговорю. Его сотрудничество с нами останется тайной. Если о ней узнают на том берегу, всю семью вырежут подчистую, а затем доберутся и до него.

— Понял вас, — нехотя согласился Овсянников. — Как будем оформлять дело?

— Двумя отдельными бумагами. Вы, как атаман, составите официальный рапорт на имя наказного атамана Унтербергера и укажете все, что можно провести открытым порядком. Я подготовлю отдельное донесение Приамурскому генерал-губернатору со служебными подробностями.

Шлыков поднялся.

— Распорядитесь о конвое и проверьте посты. Завтра утром ожидаем «Сунгачу» и на ней отбываем в Хабаровку.

Овсянников и Кравцов направились к выходу. Помощник Шлыкова вышел вместе с ними. Я тоже поднялся, но Дмитрий Егорович остановил меня жестом.

— А ты, Громов, останься. Садись, составим черновик рапорта.

Когда дверь за атаманом и крестным закрылась и шаги стихли, Шлыков отложил карандаш.

— Молодец, малой, — негромко сказал он, глядя мне в глаза. — Хорошо держался. Спасибо, что китайца спас. От Исмаила привет.

— Аркадий Игнатьевич тоже здесь?

— Сейчас нет, Андрей.

— Тогда откуда вы...

— Пока без подробностей. Он выполняет важное поручение, и этого довольно. А сейчас сходи, позови атамана.

Я взялся за дверную ручку, но дверь распахнулась сама, едва меня не задев. На пороге возник помощник Шлыкова.

— Дмитрий Егорович, при арестованном нашли еще одну вещь.

На его раскрытой ладони лежала маленькая стеклянная трубочка, один конец которой был залит сургучом.

— Где она была? — резко спросил Шлыков, вскакивая.

— В каблуке. Он у него оказался с секретом.

Шлыков осторожно взял трубочку двумя пальцами и поднес к окну. В мутном стекле поблескивали белесые крупинки.

— Держи. Не вскрывай ни в коем случае. Заверни в вату и убери так, чтобы не разбить.

Следом вошли Овсянников и Степан Анисимович.

— Что случилось? — спросил атаман.

Шлыков молча показал трубочку.

— У британского стрелка был при себе яд, видать, на крайний случай. Распорядитесь, Глеб Маркелович: обыскать его тщательно. Проверить каждую складку одежды, подкладку, пряжки и шнурки. Попортить не бойтесь.

— Пищу и воду давать только после полной проверки. У дверей поставить двух часовых, окна закрыть ставнями, караул менять каждые два часа. После досмотра привести его сюда.

— Сделаем, — ответил Овсянников и удалился.

Уэллера ввели в кабинет примерно через полчаса. Раненую руку Юдинцев уже перевязал и подвесил на косынке. Англичанин был бледен, но держался спокойно и уверенно.

— Зачем вы так со мной возитесь? — произнес он по-русски, тщательно выговаривая слова. Сильный акцент никуда не делся.

— Не обольщайтесь, — ответил Шлыков.

— Я все понимаю. — Англичанин чуть усмехнулся и пожал плечами. — Но это уже не имеет значения. Все только начинается, господа. Скоро вы сами в том убедитесь.

Он отказался подписывать протокол, на вопросы не отвечал и постоянно требовал встречи с британским консулом.

Изъятые вещи разложили на столе: английская винтовка со сбитым заводским номером, двадцать семь патронов, четыре стреляные гильзы, револьвер, охотничий нож, компас в латунной оправе, две подробные карты местности с пометками и стеклянная трубочка из каблука. Я составил опись имущества стрелка, и Шлыков с Овсянниковым скрепили ее своими подписями.

— Значит, решено, — сказал Дмитрий Егорович, застегивая полевую сумку. — Завтра утром на «Сунгаче» отбудем с арестованными в Хабаровку. Глеб Маркелович, выделите в усиление пятерых казаков, от греха, так сказать.

— Сделаем.

На улице послышался шум. В дверь постучали, а потом в кабинет ввалился запыленный нарочный из Козловской.

— Ваше благородие... — Он протянул Овсянникову запечатанный пакет. — Срочная депеша из окружного правления.

Атаман сломал сургуч и развернул бумагу. По мере чтения лицо его становилось все мрачнее.

— Что там, Глеб Маркелович? — напряженно спросил крестный.

Овсянников поднял глаза.

— Сегодня ночью напали на прииск. Налетчики расстреляли караульных на наружных постах. Восемь человек убиты, освобождены семнадцать ссыльнокаторжных. Захватили оружие охраны, и что-то у самих налетчиков было. Некоторые могли переодеться в форму убитых солдат.

Овсянников усадил запыленного нарочного на скамью, велел подать воды и принялся расспрашивать о побеге.

— В котором часу, говоришь?

— Около двух ночи, ваше благородие. Перед самой сменой караула.

— Сколько нападавших было? Откуда они подошли?

— Точно сказать не