Кладбище парусников - Игорь Алмазов

Фёдоров был жив. Пульс под моими пальцами бежал часто и мелко, и он был.

Чтобы сидеть при культе, нужен был человек о двух руках. Ежели ночью пойдёт кровь, жгут затягивают сразу, не дожидаясь меня. Потапов с рукой на перевязи для этого не годился. Евдокимов дал Пурначева, и в строю стало сто двадцать один. Правый сапог Фёдорова я достал из его рундука и велел Прошке снести Трофиму на бак, как было сказано. В тетради против Фёдорова я написал «к работам негоден» и поставил число.

На рундук я сел, когда Фёдорова перенесли на койку, и разогнуться уже не смог.

Сидел я и ждал, пока отпустит бок. Отпускало понемногу, с каждым выдохом на волос. Дышал я животом, коротко, считая до четырёх. Правая рука лежала у меня на колене и не дрожала. Скородумов мыл инструмент в ведре с остывшей водой и складывал в набор в том порядке, в каком я его разложил. Прошка вернулся сверху не скоро, серый лицом, с пустым тазом в руках. Таз он поставил на пол и сел рядом, у двери, и сказал, ни к кому не обращаясь, что тяжёлая была, тяжелее, чем он думал. Потом взял таз и пошёл его мыть.

Думал я в эти минуты про Мэри, и думал про одно. Про её руку на бинте.

В Портсмуте, на перевязке у Кемпа, я положил первый тур, и второй она положила сама, раньше, чем я успел сказать. Положила правильно, ровно, с натяжением. Окно у Маршалла выходило на доки, и свет шёл на бинт сбоку. Пальцы у неё были холодные от воды из таза, и один раз наши руки сошлись на бинте.

— Не так туго.

— Отчего?

— Оттого что отёк ещё будет.

Она ослабила бинт и заметила, глядя на повязку, что отец говорит ей, что делать, а я всегда говорю, отчего. Ответил я ей тогда, что человек, который знает, отчего, сделает правильно и тогда, когда меня рядом нет. Она сказала, что это правда, и больше ничего не прибавила.

За полгода у меня так и не завелось второй пары рук, которая понимала бы, отчего. Прошка носил воду исправно. Скородумову я объяснял, отчего, раз двадцать, и он всякий раз кивал и делал, как учили. Новицкий понимал с полуслова, и ноги его не держали. Она поняла за один день и осталась в Портсмуте.

Разогнулся я погодя и поднял крышку рундука, чтобы достать сухую рубаху. Моя была мокрая насквозь, от пота и от Фёдорова. Сверху, на рубахах, лежал конверт Маршалла в Хаслар. Надписан он был крупно, угловато, по-военному, и печать на нём стояла целая. Там же был лист от Мэри.

Конверт я держал дольше, чем нужно, чтобы вынуть из-под него рубаху, и заметил это. И разозлился на себя за то, что заметил.

Обратно я положил его печатью вниз и закрыл рундук. Сухую рубаху я надел, не поднимая левой руки выше плеча.

* * *

Культю Фёдорова я осматривал на другой день до света. Повязка была сухая, край лоскута розовый, и выше раны под пальцем ничего не хрустело. Жар держался, пульс сошёл до ста десяти.

Наутро правая рука у Новицкого дрожала. Ложку он брал левой и расплескал половину на шинель. Прошка вытер, не глядя на него. Пульс я насчитал ему сто, с перебоем на каждом десятом ударе; вдохов в покое — двадцать шесть. Вечером я мерил ему ногу, и узелок на шнурке прыгнул выше вчерашнего на два волоса.

На Фёдорова он потратил то, чего у него не было, и знал это не хуже меня.

— На лигатуры хватило, — он поглядел на правую руку. — На ложку не хватает.

Я смотал шнурок.

— Отворите мне кровь, Вершинин. Двенадцать унций.

— Нет, ваше благородие.

Он приподнялся в кресле, насколько пустили подпорки. Лицо у него было налитое, тёмное, шея над воротом толстая, и губы по краю опять синели.

— Полнокровие. Кровь стоит, оттого и вода. Выпустить. И сердцу станет легче. Так у Бургаве и во всех наставлениях. И так я делал тридцать лет.

По науке своего века он был прав. Налитое лицо, толстая шея и вода в ногах по книгам зовутся полнокровием и лечатся ланцетом, и всякий лекарь от Кронштадта до Портсмута отворил бы ему кровь, не раздумывая. В моё время ланцет при такой воде бросили, пересчитав, сколько больных после него встаёт. Сказать ему, как считали, я не мог. Мог сказать то, что видел.

— В Рио вы просили фунт, и я не отворил, — я положил тетрадь ему на колено, открытую на столбце. — Вот что было после. Узелок пошёл вниз и шёл до самого Горна. Вверх он пошёл после волны и после Фёдорова.

— Совпало.

— Может, и совпало. Вы сами мне считали, скольким после ланцета стало лучше. Половине. Другая половина померла, и вы думали, что у тех болезнь была сильнее. Кому при такой воде отворяют, тем к вечеру легче. К третьему дню хуже прежнего, и вода выше. Отворить кровь — значит сделать с вами то же, что сделал Фёдоров, только ланцетом.

Новицкий прочёл столбец сверху вниз, как читает ведомость. Потом ещё раз, водя по строкам пальцем левой руки.

— Не отворите — меня хватит удар. И отвечать будете вы.

— Ежели хватит, отвечать буду я.

— Я штаб-лекарь этого шлюпа, Вершинин. Вы подлекарь при мне.

— Так точно.

— Подлекарь Вершинин. Я вам приказываю.

Теми же словами он приказывал мне в Рио оставить ключ у него.

— Отворять не стану.

Ключ от набора лежал у меня в кармане с той ночи, и ланцеты были в наборе.

Молчали мы долго. Он положил правую руку на подлокотник и прижал, чтобы не было видно, как она ходит. Я стоял над ним и видел.

— Запишите, — он кивнул на тетрадь. — Что я велел, а вы отказали. И что отказ я принял.

Я записал. Число, час и три строки. Перо он взял сам и расписался под ними правой. Подпись вышла дрожащая, но его. Минуту назад он обещал, что отвечать буду я, а этой подписью снимал с меня ответ и брал на себя. Зачем он это сделал, я не понял.

— Чем же будете лечить?

— Покоем. Сидеть, как сидите. Подставку из-под ног я велю