Кладбище парусников - Игорь Алмазов

Фёдорову я сказал сам, пока Прошка бегал на камбуз.

— Лаврентий. Ногу будем резать. Огонь в ней, и ежели оставить, он пойдёт в тело. Тогда уже ничем.

Он слушал, глядя в бимс над собой. Потом кивнул один раз и закрыл глаза.

Скородумова я поднял с его подвесной койки у двери.

— Жгут ваш, Владимир Гаврилович. И щипцы. Как учили.

— Дык как учили, вашбродь.

Он слез и пошёл мыть руки.

Новицкого я разбудил, тронув за плечо. Проснулся он сразу и посмотрел сначала на стол, потом на меня. Пульс я у него сосчитал раньше, чем заговорил. Девяносто шесть, с перебоем.

— Антон Григорьевич. У Фёдорова антонов огонь, газ под кожей выше раны. Резать надо, как рассветёт. Разрез и лоскут ваши. Пилю я.

Он поглядел на мою правую руку, прижатую к боку, потом на левую. Потом на свою правую. Пальцы на ней он сжал и разжал.

— Привяжите кресло туже.

Стол подвинули к креслу вплотную. Прошка со Скородумовым принайтовили кресло заново, к рыму и к ножке стола, и Новицкий раскачивал подлокотник правой рукой, пока тот не перестал подаваться. Потом попросил воды, выпил полкружки и до конца больше ничего не просил.

Сундук он отпер сам, отмерил две меры опия и отдал мне склянку. Ключ от набора он снял с шеи и положил рядом. Ключ этот остался у меня и после, и назад он его не просил.

На полу стоял таз с песком.

Этот таз я увидел в первый раз у Маршалла, в Портсмуте, понял, зачем он тут, и мне стало неуютно. Теперь его поставил я сам.

Инструмент я разложил на чистом полотне в том порядке, в каком его будут брать. Сперва — нож, потом — пила, потом — щипцы, потом — иглы. Нож и пилу я взял из набора Черкасова, оттуда же — восемь пружинных щипцов с загнутыми губками. В казённом наборе таких нет. Иглы и вощёные нитки были маршалловы, из свёртка, и Скородумов разложил нитки по длине. Корпию, бинты и холст, разрезанный надвое, Прошка сложил у изголовья.

Нож Новицкий правил сам о ремень, и я ему не мешал. Держал ремень Прошка, натянув обеими руками, и Новицкий водил по нему лезвием, раз за разом, слушая, как оно идёт. Маршалл говорил мне в Портсмуте, что важен не набор, а ремень и брусок.

Едва рассвело, с камбуза принесли крутой кипяток, с пузырём, — два ведра, как я велел. Так скоро и так круто грел только Жуан. У кока вода закипала, когда придётся. Нож, пилу и щипцы я подержал в первом ведре; во втором мы со Скородумовым мыли руки с мылом, до локтей.

Стол Прошка протёр уксусом, и в лазарете запахло им сильнее, чем мокрым деревом. Простуженных он завесил парусиной, чтобы не глядели. Абабков всё равно приподнялся на локте, за ним — Потапов, и я велел обоим лечь.

Фёдоров лежал на столе, привязанный. Опия я ему ещё не давал.

Я пошёл вдоль ноги. Вёл тыльной стороной пальцев снизу вверх, медленно, как вёл у Кемпа, и слушал, где кончится холод. На голени он не кончился. У колена тоже. Тёплое пошло под пальцами на ладонь выше колена.

Иглу я взял из тех, что лежали последними, и стал колоть снизу, спрашивая. Внизу Фёдоров не чувствовал ничего. У колена сказал, что тупо. Дёрнулся он, когда я уколол на ладонь выше, там, где кончился холод. Хруст под кожей, когда я нажал, кончался у той же черты.

Маршалл был бы прав и здесь.

— Докуда? — Новицкий подался вперёд в кресле.

Черту я провёл ему углём кругом бедра, на ладонь выше границы, и только тогда дал Фёдорову опий — обе меры. Фонари я гасить не велел.

Зрачки у Фёдорова сузились до размера булавочной головки; говорил он теперь медленно, растягивая слова. Пульс я насчитал сто двадцать, мелкий. Когда Прошка затягивал ремень у него на груди, он повернул ко мне голову.

— Сапог правый, вашбродь, Трофиму отдайте. Новый, в Рио брал. Нога у нас — одна мерка.

Я кивнул.

Под винт Скородумов подложил свёрнутую подушечку, на жилу в паху, как учили. Жгут он наложил у самого паха и затянул винтом, пока я не сказал «довольно». Под коленом пульс пропал. Прошка взялся за ремни и уставился в переборку. Нож я подал Новицкому рукоятью вперёд, как подают старшему.

Новицкий резал лоскут, сидя, одной правой. Фёдоров закричал на первом приёме и кричал, пока не сорвал голос. На втором приёме рука у Новицкого дрогнула. Он переждал, держа нож на весу, и повёл дальше, до кости. Скородумов оттягивал мясо кверху холстом. Пилу я поставил на кость у самого холста. На первом же ходе Фёдоров замолчал, и Прошка, не отпуская ремней, шепнул, что обмер. Считал я вслух, для себя, потому что на счёте у меня держалось дыхание: выдох на ход вперёд, короткий вдох — на обратный. На шестом под седьмым ребром взяло так, что пила пошла вкось, и я выправил её левой. Скородумов поднял на меня глаза и опустил. На девятом кость подалась, и ногу Скородумов положил в таз, на песок. Пилу я бросил в ведро и отошёл к переборке, чтобы никто не видел, как я дышу.

Лигатуры вязал Новицкий. Бедренную Скородумов взял черкасовскими щипцами и отпустил, и щипцы повисли на сосуде сами, пружиной. Держать их было некому, и держать не понадобилось. Новицкий обвёл сосуд вощёной ниткой и затянул двумя пальцами правой руки: узел за узлом, потом ещё узел. Кисть у него работала. Казёнными крючками тут пришлось бы держать в четыре руки, а четырёх у нас не было. Жгут Скородумов отпустил на пол-оборота, и из двух сосудов помельче брызнуло. Он взял оба другими щипцами; один из них — со второго раза. Новицкий перевязал оба. Потом откинулся на подпорки и закрыл глаза. Губы у него по краю были синие.

Шить я не стал. Зашитая культя при антоновом огне запирает его в себе. Рану над ним затянет сверху, как затянуло у Фёдорова на голени. Лоскут я уложил на место, придержал корпией и прибинтовал, оставив рану открытой. Культю Прошка держал на весу, пока я бинтовал, и туго я не тянул,