Таксист из Forbes 12 - Ник Тарасов

Захаров посмотрел на него, потом на меня.

— Хорошо. Не склеиваем. Исходный носитель существует?

— Да.

— Где он?

— У Германа Аркадьевича. В сейфе, в конверте. Я расписался по шву, когда отдавал. Конверт не вскрывали.

— С тех пор, как вы его туда положили?

— С тех пор.

Захаров записал что-то, коротко.

— Копии я получил, — сказал он. — Мне нужен доступ к самому носителю. Проверить, что на нём, совпадает ли с тем, что у меня, когда и как это туда попало, насколько это можно установить. Я не обещаю, что это скажет, кто записывал. Может, и не скажет.

Внутри у меня что-то сжалось, тихо и неприятно, как кулак в кармане. Когда я отдавал копии, то заметил за собой привычку решать один: что отдать и когда. Отдал всё, и решать стало нечего. А оказалось, оставалось ещё одно. Конверт в сейфе на Тверской. Пока он лежал там с моей подписью поперёк шва, у меня было место, куда никто не лез, кроме меня. Флешка «СТРАХОВКА», которую я в своё время вынес из собственного сейфа по крыше соседнего дома. Открывал её только я, ну и, если честно, ещё Макс. Упирались во мне сейчас две вещи. Одна про тайну, про то, кто я. Другая была обыкновенная жадность хозяина: моё, не трогайте.

— Что именно будут исследовать? — спросил я. — И кто получит доступ?

— Сам носитель. Целостность, совпадение с копиями. Доступ — специалист и я. В вашем присутствии, если хотите, и в присутствии вашего адвоката.

— Содержимое вы уже получили, — сказал Ройтман. — Если нужен носитель для исследования, договоримся о порядке. Это отдельный вопрос, и решать его будем с документами, а не на словах. Конверт вскрываем при всех и описываем, в каком он виде. И на происхождение носитель за клиента не ответит.

— Я понимаю.

— Тогда мне нужна минута с доверителем.

Мы вышли в коридор. Там было окно на парковку, и в окне стояла моя «Киа», криво, я парковался, думая о другом. Ройтман стал спиной к окну.

— Скажите, что вас пугает. Не всё. Одно.

— Что вопросов станет больше. Сейчас против моей фамилии пустая графа, а будет «отказывается отвечать».

— Станет, — сказал Ройтман. — Вопросы и так есть. Разница в том, что сейчас вы отказываете майору в вещи, которая у вас лежит законно и которую он законно просит. Это хуже пустой графы. Молчать про источник вы вправе. Прятать вещь — это уже другое.

Я постоял. В прошлой жизни у меня на такие минуты был отдел, и отдел приносил мне два варианта, и я выбирал. Здесь были два варианта и я, и между ними никого.

— Хорошо. Пусть смотрят.

— Это ваше решение?

— Моё.

Захаров ждал за столом, не открывая блокнот. Я сел и сказал, что согласен, на условиях, которые назвал Герман Аркадьевич, с описью и при мне. На слове «согласен» в его стали дрогнуло то же тёплое, что в прошлый раз, как от лампы в соседней комнате, и сразу ушло. Он кивнул.

— Когда вам удобно?

— В понедельник, — сказал Ройтман. — У меня. С утра.

— Принято.

Захаров закрыл блокнот.

— То, что вы передали, проверяется. По части сведений уже работаем, отдельно от ваших файлов. Подробностей не будет.

— Я не спрашивал.

— Я знаю. Поэтому и говорю. По источнику позиция не меняется. Этот вопрос остаётся. Решать, отвечать ли сейчас, вы можете с адвокатом. Мне всё равно придётся выяснять.

— Понимаю.

Он проводил нас до двери. На лестнице Ройтман шёл впереди, медленно, на каждую ступеньку ставя обе ноги, и на площадке третьего этажа остановился перевести дух.

— Герман Аркадьевич. Когда будут вскрывать, подумайте, что нужно для защиты. При мне.

Он обернулся. Лестница была узкая, и он смотрел на меня снизу вверх, с одной ступеньки.

— Вы уверены?

— Теперь да.

Он ничего не ответил, только кивнул один раз и пошёл дальше вниз. Полгода он хранил конверт, не зная из него ни слова, и защищал меня вслепую. Устроил это я, потому что мне так было удобно. В машине он открыл портфель, достал свой блокнот и записал что-то, от руки, медленно. Я не спрашивал что. Я вёл по Варшавке и думал, что майор уже работает, по-настоящему, раз сказал «по части сведений», и что после вскрытия у него появится ещё одна дорожка ко мне, которую проложил я сам.

* * *

Перед выходом Марго открыла шкаф, отодвинула пальто и сняла с плечиков лыжную куртку. Молния внутреннего кармана поддалась не сразу. Дешёвый телефон лежал там, в пакете, выключенный, как она его оставила в прошлом году. Она переложила его в сумку, в отделение на молнии, и повесила куртку обратно, за пальто.

В девять у подъезда никого не было. Она проверила это из окна и ещё раз в девять пятнадцать. Артур, обещавший «утром поговорим», так и не позвонил.

Контора адвоката была на третьем этаже обыкновенного дома в центре, без вывески у подъезда, с табличкой у двери. В приёмной женщина в очках спросила имя и сделала какие-то пометки в журнале, не задержав взгляда. Марго это заметила, и ей понравилось.

Адвокат был лет пятидесяти, в свитере, без пиджака, с кружкой, из которой давно не пил. Он поздоровался, предложил сесть, сам сел сбоку от стола и положил перед собой лист.

— Слушаю вас.

Она села, нога на ногу, сумку рядом. Сделала то, что умела. Собранное лицо, лёгкая улыбка, такая, чтобы человек напротив почувствовал: ей неловко, но она держится. Проблему она сформулировала заранее.

— Партнёр моего погибшего мужчины на меня давит. Требует делать то, чего я не хочу. Угрожает мне одной историей, к которой сам имеет отношение.

— Какой историей?

— Давней.

Он записал «давней» в кавычках. Улыбку её он, кажется, не заметил, или заметил и пропустил. Ей стало неуютно, как в соснах на первом занятии, когда она ещё не знала, куда девать руки.

— Вам нужна помощь из-за нынешних угроз или из-за вашего участия в этой истории?

— А есть разница?

— Большая. По тому, что вы сейчас сказали, я могу рассказать вам общие вещи. Оценить, что вам