Таксист из Forbes 12 - Ник Тарасов

— Я проверил, — сказал он. — Человек существует. Практика та, что заявлена, насколько я могу судить отсюда. Я с ним вчера говорил. Сам, ночью по нашему времени. Вопросы задавал. Сказал, что вам задавал те же, — Ракитин посмотрел на меня, — и мне ещё несколько. Я ответил.

— И что он?

— Сказал, что говорить будет только со мной. — Ракитин чуть улыбнулся, впервые за обе встречи. — Это мне понравилось.

— Мне тоже.

— Прежде чем вы начнёте. — Он положил ладонь на папку. — Одну вещь. Свою проверку по Викторову я остановил. После этих сообщений офиса. Подал докладную, компания письмом уведомила его офис: выплата не производится, проверка прекращена. Возобновить её можно, если появятся новые существенные сведения. Сейчас их нет.

Я сидел и смотрел на него. Я был уверен, что он всё ещё сверяет. Мой билет, мой май, мой ангар, мой миллион с карты. Вчера, говоря ему «Манила», я думал, что отдаю ему последнюю нитку, а нитки ему уже были не нужны. Меня от Ракитина освободила строчка «Ответ от имени: Викторов», и писал её не я. Удобная вчерашняя мысль с террасы закончилась у меня на глазах, при Ройтмане.

— Я не знал, — сказал я.

— Поэтому и говорю. Вы от меня сейчас ничего не получите. Никакой пользы. Я по вашему делу больше никто.

Он подождал. Ему нужно было услышать, что будет дальше, и он не помогал мне ни словом.

— Контакт от этого не изменился, — сказал я. — Давайте посмотрим, что ему можно отправить.

Ракитин кивнул, и Ройтман, не дожидаясь, придвинул к себе чистый лист.

— Тогда по порядку, — сказал Ройтман. — Отправлять будете вы, напрямую, со своей почты. Адрес он вам дал?

— Дал.

— Только то, что принадлежит вам и чем вы вправе распоряжаться: ваши обращения и ответы на них, ваша переписка с прежними защитниками. Её документы — это её документы. Представлять Веронику может тот, кого выберет она сама. Он это будет выяснять с ней и с её нынешней защитой, если она есть. Решение отца тут не заменяет её решения.

— Я это знаю, — сказал Ракитин.

— Я знаю, что вы знаете. Это для протокола у меня в голове.

Ракитин развязал завязки.

В папке я ждал увидеть шесть лет хаоса. В прошлой жизни я видел, как выглядят бумаги у людей, которые долго бьются в одиночку: ксерокопии ксерокопий, пометки на полях разными ручками. Здесь было не так. Здесь была хронология. Листы по датам, в файлах, на каждом файле наклейка с годом. Обращения, ответы, контакты прежних защитников, переводы, где-то его рукой, где-то напечатанные, и между ними листы, на которых было написано от руки одно слово: «тишина», и даты, с какого по какое. Таких листов было много. Он работал с фактами всю жизнь, и все шесть лет работал так же. Ума и порядка тут хватало. Не хватало человека там, на месте, которому можно позвонить и спросить, сделано ли то, за что заплачено.

В одном месте, между двумя официальными письмами, лежал небольшой конверт без марок. Ракитин, когда дошёл до него, взял его иначе, за край, двумя пальцами, как берут что-то горячее. Я увидел круглый почерк с наклоном влево и отвёл глаза.

— Это не пошлём, — сказал Ракитин и положил конверт к себе, под ладонь.

— Конечно.

Отбирали они вдвоём, с Ройтманом, минут сорок. Я сидел и подавал, когда просили, и ни разу не сказал «а может, ещё вот это». Мне это было трудно. Пальцы сами тянулись к листам, чтобы разложить, как разложил бы я. Я их держал на коленях.

— Теперь деньги, — сказал Ракитин, когда стопка была готова. — Он суммы за свои услуги не назвал, — он чуть помолчал. — Я спросил, он ответил, что скажет, когда поймёт, с чем имеет дело. Деньги у меня есть. Если не на всё, то на первое время хватит. А дальше буду смотреть по результату.

— Хорошо.

Сказал и почувствовал, как моя роль в этом деле стала меньше ещё на одно слово. Человек, который мог бы помочь с оплатой, сидел и молчал.

Ракитин отсканировал листы на ройтмановском аппарате, сам, по одному. С письмом вышло хуже. Писать надо было по-английски, а английский у Ракитина был, как он сам сказал, разговорный, слово через три. По телефону он вчера кое-как объяснился, но письмо, которое потом могут положить в дело, так не напишешь.

— Есть онлайн-переводчики, — сказал Ройтман. — Переведут прилично. Но такое письмо я бы потом дал посмотреть носителю языка. Это день, может быть, два.

Ракитин посмотрел на телефон, где уже был открыт адрес, и я понял, что два дня он ждать не хочет. Он шесть лет ждал.

— Диктуйте, — сказал я.

Он посмотрел на меня, потом на Ройтмана. Ройтман пожал плечами и ничего не сказал. Ракитин подумал и подвинул телефон ко мне.

Диктовал он по-русски, коротко, как пишут рапорт: кто он, кем приходится Веронике, что прилагает, о чём просит на первом этапе. Я набирал сразу по-английски, не переводя в голове. В прошлой жизни я писал так партнёрам по десять писем в день, и пальцы помнили, где у них артикли. Когда он договорил, я прочитал ему письмо вслух, по-английски, а потом пересказал по-русски, фразу за фразой.

Ракитин ничего не сказал. Он смотрел на меня дольше, чем нужно, чтобы сказать «спасибо». Сталь на нём осталась на месте, только по кромке встала светлая полоса, тонкая, как риска от разметки. Так он смотрел в сентябре на дату моего авиабилета. Человек со срочной на флоте и автосервисом на Калужской только что набрал при нём деловое письмо на английском и ни разу не полез в словарь. Ракитин это увидел. В блокнот он ничего не записал, и спокойнее мне от этого не стало.

— Хорошо, — сказал он наконец, забрал телефон и отправил сам.

Багио в этом письме не было. Он своё сделал: познакомил и отошёл.

Ответ пришёл через двадцать минут, пока Ройтман убирал лишние листы обратно в файлы. Ракитин кое-как прочитал — сначала про себя, потом нам. Обращение