Ювелиръ. 1812. Война - Виктор Гросов

Промазать по человеку в таком молоке, значит выдать себя и подарить идеальную мишень. Зато конская туша занимала почти весь обзор. Взмыленная, нервная, дергающая мордой. Если скотина запаникует, правый фланг смешается как минимум на минуту.

Я плавно потянул спуск, дистанция не подкачала. Получив пулю, животное истошно завизжало, рвануло назад и со всей дури ударило поводом по рукам провожатого. Тот поскользнулся и полетел в жижу, вольтижер шарахнулся следом, оба истошно заорали, мешая друг другу. Из тумана в нашу сторону торопливо огрызнулись огнем, пули прошли сильно правее, срезав ветки и хлюпнув в воду.

Я опустил ствол. Ждать чудес не стоило. И тут неподалеку забубнили голоса.

Сквозь туман проступили острия пик. Следом вынырнули мокрые папахи, храпящие конские морды и перемазанные торфом бородатые лица. Казачий разъезд двигался цепью. Идущий впереди плавно вскинул карабин, благо не в нас, а чуть в сторону, в кусты за нашими спинами.

— Стой! Кто такие?

Наш авангардный поднял над головой какую-то бумажку.

— Отряд Саламандры! С важным пленным. Выходим к своим!

Казак из-за их спин, видимо, тот, кто умел читать, подошел и поднес бумагу к глазам и выдал такую многоэтажную, виртуозную русскую тираду, что меня впервые за день отпустило. Ни один француз в мире не смог бы так искренне и сочно обматерить кусок бумаги посреди болота.

— Свои! Волоките носилки. Правый край сейчас подчистим.

Казаки заработали, двое спешились и скользнули вправо, туда, где барахтался сорванный французский обход. Грохнул дуплет, короткая возня в кустах, еще один выстрел. Французы ответили жидким огнем и покатились обратно. Нарвавшись на свежее подкрепление, лезть в трясину они не рискнули. Со стороны Пахомова тоже поутихло, а это меня не радовало.

Двое казаков перехватили носилки. Я вцепился в жердь у правого плеча Удино. После того рывка на гати бинты приходилось постоянно придавливать. Маршал лежал с закрытыми глазами, дыхание срывалось на булькающий клекот.

Я посмотрел назад. Там Фигнер и Пахомов. Неужели погибли?

Сразу за болотной полосой казаки перехватили носилки. Идти стало полегче, однако я продолжал шагать у правого плеча Удино, вдавливая ладонь в повязку — после тряски на гати кровь хлестала почти не переставая. Выбравшись на сухое место, конвой прибавил шаг. Маршалу это далось тяжело: он задышал с отвратительным бульканьем в груди. Мне же пришлось вовсю работать тростью, поспевая за солдатами.

Оглянувшись пару раз, я вслушивался в лес. Там остались Фигнер с Пахомовым. Тишина за спиной давила, ведь пальба означает жизнь и сопротивление. Главный французский трофей мы утащили, зато наши парни до сих пор не вышли.

Возле лекарской повозки уже дежурил Фома Фомич Беверлей, кто-то из самых резвых успел добежать и предупредить доктора. Засучив рукава, он ждал у стола вместе с двумя помощниками, приготовившими воду и ткани. Едва носилки опустили под навес, Беверлей цепко оглядел лицо пленника, затем залитое плечо и мою окровавленную руку.

— Отпускайте, Григорий Пантелеич.

Оторвав ладонь от раны с мерзким хлюпаньем, я отступил на шаг. Удино дернулся. Его глаза распахнулись, губы зашевелились в попытке вытолкнуть слова, но наружу вырвался жалкий хрип.

— Тише, — осадил его Беверлей и тут же скомандовал своим: — Полотно. Воду ближе.

Буквально из-под земли вокруг навеса выросла толпа. Офицеры, казаки, стрелки, ходячие раненые и даже пара денщиков с ведрами — всем до одури хотелось поглазеть на главнокомандующего неприятеля, прикрученного нашими ремнями к жердям.

Один из штабных протиснулся прямо к столу:

— Немедленно спросить имя и чин!

Беверлей даже не обернулся:

— Отойдите, он едва дышит.

— Доктор, мы обязаны зузнать личность…

— Бумаги, другие пленные, конвой — вот ваши источники. У стола мне нужны вода и свет. Любые допросы потом.

Штабной набрал в грудь воздуха. По бокам от него тут же материализовались еще двое с эполетами, готовые поучаствовать в дележе славы. Знакомая картина: один лезет с идиотским рапортом, другие примазываются, и через минуту стол превращается в базарную площадь.

Пришлось вклиниться между ними и носилками.

— Господа. Допуск к раненому определяет лекарь. Остальным — выйти из-под навеса.

Старший из офицеров узнал меня, недовольно скривился, однако затевать склоку на глазах у моих стрелков не рискнул.

— Григорий Пантелеевич, неужто и впрямь сам Удино?

— Весьма вероятно. Подтверждением займемся отдельно. Сейчас перед вами тяжелый пациент, так что давайте без лишнего шума.

Вышло резковато. Ну и плевать. Миндальничать с любителями легких орденов себе дороже.

Развернувшись к своим, я подозвал людей:

— К болоту. Нужна помощь.

Возле повозки топтались трое донцов из разъезда и двое моих стрелков. Глядя, как один из парней опирается на оружие, становилось ясно, что он держится на ногах на чистом упрямстве. Выбирать пришлось на глаз.

— Ты и ты, — я ткнул пальцем в тех, кто выглядел покрепче. — Берите пятерых казаков в придачу. Выдвигаетесь за Фигнером и Пахомовым. Ваша цель — вытащить наших, за французами не гоняться.

Казачий урядник сдвинул на затылок папаху:

— Куда править-то?

— По нашему следу до настила, дальше к старому ходу. Там Пахомов оставался на прикрытии, пока Фигнер уводил погоню в сторону. Услышите пальбу, спасайте раненых.

Урядник махнул головой со спокойным пониманием:

— Ясно.

В горле застряли совершенно неуместные пафосные напутствия.

Отряд растворился в подлеске, пригибаясь под тяжелыми ветвями. Проводив взглядом мелькающие казачьи пики, я вернулся к Беверлею.

Хирург тем временем распорол повязку. Пока один помощник лил воду, второй растягивал края суровья. Кожа вокруг раны пылала, плечо раздуло, а края рваной дыры расползлись от тряски по кочкам. Беверлей ловко орудовал пальцами, оценивая масштаб ущерба, затем потянулся за чистой корпией.

— Свинец внутри? — поинтересовался я вполголоса.

— Не нащупал. Могла пройти навылет, или же выпала по дороге. Беда в другом: кровопотеря, ткани размозжены, начинается жар. Дышит он скверно. И отгоните уже эту толпу к чертовой матери.

Я покосился на ротозеев.

— Пить ему можно?

— По капле.

Француз снова разомкнул веки. Спесь слетела с него, он затравленно обводил взглядом доктора, меня, мельтешащие сзади лица. Жизнь имперского маршала зависела сейчас от нас.

Вдруг из-за спин конвойных высунулся пленный офицер:

— Перед вами герцог Реджо! К нему надлежит относиться…

Казачий локоть быстро заткнул оратора, вдавив его обратно. Да уж, бардак. Пленные как у себя дома шастают.

Беверлей даже ухом не повел: