Кладбище парусников - Игорь Алмазов

Остров лежал перед нами весь, и разглядывал я его не торопясь. Был он в длину версты три, низкий, с обрывом на западной стороне. С наветренной стороны прибой бил в обрыв и уходил по камню вверх белым. С подветренной вдоль берега тянулась полоса тёмной воды, потише, и за ней я разглядел галечный откос, пологий, в сотню шагов. Выше откоса поднимался склон в бурой траве, и птицы сидели по нему так густо, что трава казалась пёстрой. Склон упирался в голый камень.

На баке притихли. Матросы стояли у борта и смотрели на берег, Евдокимов ходил у них за спинами и молчания этого не трогал.

Никифоров на ют больше не поднимался. Карту он унёс к себе, и в его каюте до сих пор горела свеча. Проходя мимо, я видел его в щель двери, над картой с циркулем. Шагал он им от вчерашнего полудня, шевеля губами.

Филатов подошёл к Головнину с журналом.

— Левой шлюпки у нас нет, ваше высокоблагородие. Зайдёт ветер, правую от берега не снимешь.

Пеленг на обрыв Головнин записал сам, в свою книжку, и только потом обернулся.

— Знаю, — он сложил трубу. — Высаживаемся. Нужны пресная вода, зелень, дрова и приметы для описи. Ежели есть хоть одно из четырёх, это стоит шлюпки. Прочее не нужно.

Слово «дрова» я услышал иначе, чем прочие. Битую бочкотару я выпросил у Лобанова, чтобы у лазарета был свой котелок, и грелся он с тех пор на дубовой клёпке, которой оставалось на неделю. Зелень мне была нужнее воды. Семеро цинготных пили по ложке лимонного сока в день, и восьмого поить было нечем.

Литке оказался у трапа, когда Головнин ещё не договорил.

— Ваше высокоблагородие! Дозвольте! Я секстан возьму, я углы между мысами сниму, я и промер у берега сделаю, ежели дадут лот!

— Зачем вам? — Головнин смотрел на него.

— Его же никто не видел, ваше высокоблагородие! Никто!

Врангель подошёл, пока Литке ещё говорил, и встал рядом, руки по швам.

— Ваше высокоблагородие, инструмент для склонения у меня готов. Ежели будет солнце, мне на берегу нужно два часа. На этой земле склонения никто не брал.

Головнин посмотрел на одного, потом на другого.

— Оба. Шлюпкой командует Муравьёв. Тихонова с ними, снимать вид.

Матюшкин стоял за мичманами с книжкой под мышкой и ни о чём не просил. Шея у него над воротом покраснела.

— И Матюшкина, — Головнин кивнул на него. — Пусть посмотрит.

Меня он назвал последним.

— Вершинин. Вода и зелень по вашей части. Пробовать вам.

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

— К шести склянкам пополудни назад, все. Ежели ветер зайдёт, дам выстрел с борта, и тогда к шлюпке, бросая что есть, — он повернулся к Муравьёву. — Пеленги с трёх мысов. Промер у откоса. Шлюпку лагом к волне не ставить. Людей выше склона не пускать, кроме тех, кого я назвал.

Скородумову я оставил на день Фёдорова, с наказом сменить повязку в полдень и нажать пальцем выше раны.

— Ежели захрустит, кого звать, вашбродь? — Скородумов смотрел на меня. — Вы ж на острове.

— Доложите штаб-лекарю и запишите час. Я буду к шести склянкам.

— Дык так и запишу.

Прошку я взял с собой. Через прибой с ребром один я не пролезу, это я понял, глядя на воду у откоса, где волна, отходя, тащила за собой гальку. Прошка взял мешок под траву, две бутылки под воду и мою кружку. Ножницы, нож и пузырёк спирта я положил себе за пазуху.

Воды он всё ещё побаивался, но увидеть землю ему тоже было интересно.

* * *

Шлюпку правого борта спустили с Михеевым на руле. Левую разбило волной ещё в январе. Муравьёв сел у кормы, рядом с Михеевым, мичманы на кормовую банку, Тихонов на нос, прижав папку к груди обеими руками. Мне с Прошкой досталась средняя банка.

— Вашбродь, на дно садитесь, пониже, — Михеев глянул на меня. — На банке вас скинет.

Я сел пониже, на рыбины, спиной к банке.

Гребли против наката. Восемь вёсел шли враз, по счёту Михеева, и шлюпку ставило носом на волну, и с гребня она падала так, что у меня внутри всё уходило вниз. Раз гребень перехлестнул через нос, и Тихонов согнулся над папкой, принимая воду спиной. Матюшкина вырвало за борт, и он утёрся рукавом и снова сел прямо. Держался я за борт правой рукой, левым локтем прижимал бок и считал вдохи, по четыре на волну. На шестой волне четырёх не хватило, и до берега я дышал по три.

Остров рос из воды медленно. Три мили против наката Михеев шёл полтора часа, и столько же выходило назад, и из семи часов, отпущенных нам капитаном, на берег оставалось четыре. Обрыв стал выше, чем казался с борта, птицы поднимались с него и садились обратно, и шум от них доходил до шлюпки раньше, чем шум прибоя.

— Навались! — Муравьёв поднялся у кормы. — Ещё! Ещё раз!

У берега Михеев выждал волну и крикнул. Шлюпку подняло и бросило на гальку. Матросы попрыгали в воду по пояс и держали борт, пока откат тянул её назад. Меня вынули за руки, Прошка с одной стороны, Михеев с другой, подняли и поставили на камни, как ставят бочонок. В боку рвануло так, что я переждал, держась за Прошкино плечо, и только потом поблагодарил обоих.

Сорок один день я не ступал на землю. Земля под ногами не качалась, и через десять шагов меня от этого замутило. Я постоял, глядя на гальку, пока не прошло. Матюшкин рядом со мной так же глядел под ноги, и мы оба делали вид, что разглядываем камни.

* * *

Муравьёв поставил двоих матросов у шлюпки, держать её носом на волну. Остальных он послал за яйцами, по шапке на брата, и велел выше склона не ходить. Выше было незачем: гнёзда стояли и на откосе, в двадцати шагах от воды, и там их было не меньше, чем наверху. Меня он остановил у самой воды.

— Воду найдёте, кричите сразу. Капитан ждёт воды больше, чем всего прочего.

— Буду кричать, Матвей Иванович.

Лот он Литке дал, ручной, с наказом мерить с воды и шлюпку от берега дальше кабельтова не отпускать. Мичманам он сказал только «шесть склянок», мне кивнул и пошёл с Литке снимать пеленги.

Врангель поставил