Кладбище парусников - Игорь Алмазов

Солнце он ловил в прорезь, писал, сверялся с часами и снова писал, и никого вокруг, как я понял, не видел. Руки у него на ветру скоро покраснели, но мундира он так и не надел. Столбец в тетради шёл ровный, число под числом, и ни одной помарки я в нём не увидел.

Подбежал к нему Литке с пером в руке.

— Фердинанд Петрович! Поглядите, какое перо! В локоть!

— Тринадцать с четвертью, — Врангель не поднял головы. — Восточного. Не заслоняйте, у меня солнце.

Карманы у Литке оттопырились уже к первому часу. Носился он по берегу между пеленгами и набивал их всем подряд. Камень, перо, кость, ракушку, ещё камень, ещё перо. Ко мне он подбегал раз пять, и всякий раз с новым вопросом.

— Андрей Ильич, что за птица? Белая, на гнёздах?

— Вроде альбатроса, Фёдор Петрович. Те самые, что шли за кормой с сороковых. Точнее не скажу, я по птице не учён.

— А трава? Её есть можно?

— Узнаю через трое суток.

Он засмеялся и убежал. У Кука, крикнул он на бегу, про такую птицу писано, он помнит. Вернулся он с позвонком, большим, с тарелку, и держал его двумя руками перед собой. Чей это позвонок, я сказать не мог, разве что китовый, выброшенный морем. Раз он поскользнулся на помёте и съехал по склону на спине, прижимая позвонок к груди. Я велел ему пошевелить рукой и ногой. Он пошевелил всем сразу и засмеялся. Потом спросил, отчего мох на камне растёт с одного боку. Прибежал он снова уже запыхавшись.

— Андрей Ильич, отчего они не боятся? Я подошёл на два шага, она сидит!

— Человека не видели. Не знают, что от него надо улетать.

Шестой вопрос он задал тише, отвернувшись к воде, и карманы ему при этом оттягивало камнями. Я молчал и ждал.

— А как называется наука, которая всё это описывает? И можно ли ею заниматься, ежели корпуса не кончал?

— Естественная история. Диплома на неё не спрашивают, Фёдор Петрович. Спрашивают тетрадь, и чтобы в тетради было верно.

— А тетрадь какую?

— Такую, где на всякий день число и ваша подпись.

Он кивнул, сунул камень в карман к прочим и побежал от меня к Врангелю показывать позвонок.

Воду ищут по траве. Где она гуще и зеленее, там вода ближе к камню, и разглядеть это лучше сверху. Наверх я лез долго. Склон был скользкий от помёта, и пахло так, что першило в горле. Гнёзда стояли кочками, шагах в десяти одно от другого, и птицы на них провожали меня глазами и не вставали. На каждом шаге в боку брало, и я поднимался на выдохе, держась за Прошку.

Тихонов работал наверху обрыва. Поднялся он туда первым, по осыпи, и Михеев послал за ним матроса, чтобы не сорвался. Ближняя птица сидела на гнезде в двух шагах от него, и он её не замечал. Рисовал он быстро, лист за листом, и всякий лист был хорош. Я встал у него за плечом. Рука у Тихонова шла ровно, и дышал он ровно, сколько я мог видеть. На третьем листе стоял наш шлюп в дрейфе, и снасти на нём были выписаны так, что матрос, заглянув, назвал вслух каждую.

— Ветер краску сушит раньше, чем я её кладу, — он не обернулся. — Приходится карандашом.

В углу второго листа, мелко, карандашом, опять была бухта с галереями и зелёной водой. Перед ним лежали серый камень и серое море, и зелени не было нигде. Срисовать её здесь было не с чего. Он её видел, поверх обрыва и поверх моря, так же, как видел строения у Сахарной Головы на тридцать втором листе. Писал он её мелко, в углу, так, чтобы она не мешала виду, и пока она ему не мешала. По всем строкам, какие я ему завёл, он был здоров. Ел он за двоих и спал по ночам. В тетради бухта легла новой строкой под прежнюю, и графы для неё у меня по-прежнему не было.

Сверху я высмотрел за откосом низину, где трава шла темнее, и спустился к ней. Обошёл её кругом и вышел к луже в камне, в две ладони шириной. Вода в ней была тёмная. Я зачерпнул кружкой и попробовал. Солоновато, с птичьим духом. Я сплюнул. Там, где обрыв сходил к откосу, по камню сочилось, и я подставил кружку и ждал, пока набежит на палец. Эта была солона от брызг. Первый пункт Головнина можно было вычёркивать.

Муравьёв нашёл меня у лужи, когда шёл с пеленгами назад.

— Ну что, Андрей Ильич?

— Солона, Матвей Иванович. И та, что под обрывом, тоже.

— Худо, — он постоял и пошёл к шлюпке.

Дров тоже не было. Выше колена здесь не росло ничего, и плавника на гальке я не нашёл ни щепки.

Трава росла трёх видов, и два из них годились разве что на подстилку. Третья, с мясистыми круглыми листьями на длинных черешках, была похожа на ложечницу, которую в старых травниках зовут цинготной травой. Ею от цинги лечились ещё люди Беринга, это я помнил по книгам прошлой жизни. Лист я растёр в пальцах и понюхал. Щепоть положил на язык. Горько, вяжет рот.

Ложечница это или нет, я не знал. Видел я её только на картинке, и картинка была старая. Мешок мы с Прошкой набили доверху, срезая траву ножом у самого корня.

— Вашбродь, а её есть можно? — Прошка держал мешок раскрытым.

— Мне можно. Тебе погодим.

Кормить людей незнакомой травой я не собирался. Сварю её и стану есть сам, трое суток, считая себе пульс. Трое суток на пробу. Идти, по Никифорову, две недели. Ежели трава окажется годной, из двух недель на неё останется одиннадцать дней, и одиннадцать дней травы на семерых цинготных. Ежели негодной, я потеряю трое суток и мешок.

Внизу, на камне у воды, спиной к ветру, сидел Матюшкин. Он ничего не собирал и не мерил, а писал в книжку, придерживая страницы ладонью, быстро, не зачёркивая. Когда мы спускались мимо