Кладбище парусников - Игорь Алмазов

— Нет.

Сказал это Головнин, не подняв головы от листов, и Литке осёкся.

— Имена, мичман, кладут на то, что промерено, — Никифоров не повернулся к нему. — А я его клал карандашом.

Имена на картах у них будут, у обоих, у Литке и у Врангеля. Не здесь и не теперь, и сказать им этого я не мог.

— У Кука её нет, — Врангель раскрыл свою тетрадь. — У Ванкувера нет. Испанские копии врут вдвое, я посчитал. На испанской копии от Чилоэ до Горна, мористее берега, тридцать восемь островов. Девятнадцать из них приходятся на путь Кука или Ванкувера, и ни тот, ни другой их не видел. Нашего среди тридцати восьми нет.

Литке сел обратно на рундук. Число Врангеля я записал себе на поля, отдельно от своих.

Про острова, которых нет, я читал в прошлой жизни. Их стирали с карт по одному ещё лет сто, и стирали те, кто сам ходил на то место и видел пустую воду.

Головнин слушал их, подперев щёку, и по лицу его нельзя было понять ничего.

Матюшкин сидел на краю рундука, с книжкой на коленях.

— А сколько ещё такого впереди?

Ответа он не получил. Литке посмотрел на Врангеля, Врангель в тетрадь, Никифоров в карту.

Головнин встал.

— Положить на карту. Долготу по хронометрам, широту по полуденной. Донести в Адмиралтейство как есть, с описью и с видами Тихонова.

— А имя, ваше высокоблагородие? — Литке не сводил глаз с карты.

— Имя дадут в Петербурге, мичман. Наше дело, чтобы бумага ушла верная.

Никифоров свернул карту не сразу. Карандашный остров он ещё раз обвёл, уже твёрже, и сдул с карты крошку грифеля.

Я простоял у двери до конца и не сказал ни слова.

Когда я вышел на шканцы, на шлюпе уже ставили паруса. Никифоров остался внизу, класть курс на Кальяо заново, от новой точки. Остров уходил за корму, тёмный, с белой полосой у подножия, и над ним ещё кружили птицы. К ночи его не стало видно.

* * *

Скородумов встретил меня в лазарете с листом.

— Сменил в полдень, вашбродь. Жал выше раны три раза, для верности. Не хрустит.

Час он записал крупно, на всю ширину листа.

Фёдорову я менял повязку при фонаре, и фонарь держал Пурначев. Край лоскута почернел на ноготь, и почерневшее я срезал ножницами до живого, до первой крови. Пурначев отвёл глаза, но фонарь держал ровно. Газа под пальцем не было. Жар держался.

— Вашбродь, — Фёдоров смотрел не на культю. — Кто ж я теперь буду? Что про меня в списках напишут?

— Не знаю, Лаврентий. Узнаю, скажу.

Яйцо, которое кок отложил на лазарет сверх раздачи, я положил ему в ладонь. Он держал его, не очищая, пока оно не остыло, потом облупил о край койки и съел, глядя в бимс.

Потапов снял при мне перевязь и поднял руку до плеча, морщась, и опустил. Абабков спал. Цинготных на ночном обходе было по-прежнему семеро, и своё яйцо я отдал одному из них.

Ногу Новицкому я мерил после, шнурком, по прежней метке. Про остров он слышал, весь шлюп про него слышал к вечеру.

— Ну? — спросил он, когда я смотал шнурок.

— Ниже. На волос.

Лист травы я подал ему. Он поднёс его к себе, понюхал, растёр в пальцах и долго разглядывал. Потом отдал лист мне, ничего не сказав.

— Гм, — сказал он погодя, глядя, как я записываю. — Выходит, и у Бургаве острова пропущены.

Пух я велел прожарить в пустом котле у камбуза, и Прошка, отбирая перо помельче, набил им две наволочки. Первую он подложил Фёдорову под культю и подбил кулаком.

— Мягко, как у барыни, — сказал он.

Фёдоров усмехнулся одним углом рта. Вторую наволочку мы подложили Новицкому под спину, под самые лопатки, где подпорки Амвросия натёрли ему кожу. Новицкий поёрзал, откинулся и закрыл глаза.

Траву я обдал кипятком у кока в нашем котелке, коротко. Долгая варка съела бы в ней то, ради чего я её вёз. Первую миску я съел в восемь склянок вечера, и горечь не ушла. Пульс у меня через час был семьдесят два, и я записал его на отдельной странице, под числом.

* * *

Такая же Арроусмитова карта висела над столом у Маршалла в Портсмуте, в сентябре, и я стоял под ней и показывал Мэри наш путь. Палец я вёл от Портсмута вниз, к Рио, потом к Горну и вверх, к Кальяо.

— Сколько это дней? — спросила она про последний кусок.

— Месяц, ежели ветер.

Палец я положил плашмя на чистое поле между Горном и Кальяо, и он закрыл этот месяц почти весь.

— А там что? — она смотрела на мой палец.

— Вода. Месяц воды.

Теперь я знал, что под пальцем была земля. Надо будет ей написать.

* * *

Ночью я сел с тетрадью и стал пересчитывать.

Две недели до Кальяо я взял у Никифорова, а он взял их с карты. Карта ошиблась на целый остров, и сколько ещё такого впереди, не знал никто. «Две недели» в тетради я зачеркнул и сверху написал «четыре», и перо прорвало бумагу. Взял я вдвое против карты, так у Врангеля врали испанские копии. Столбец я пересчитал заново.

Сахару по последнему счёту Врангеля было на восемнадцать дней. Двое суток из них мы уже прожили, и до четырёх недель не хватало двенадцати. Капусты, которой до Кальяо выходило с запасом, на четыре недели не хватало девяти дней. Сок по ложке на семерых держался, пока цинготных семеро. За четыре недели на солонине их станет больше. Трава в мешке была непроверенная. Проба брала трое суток, и от первой миски у меня пока ничего не случилось, кроме горечи во рту. Яиц оставалось на один обед. Стёкла лежали в холоде у борта и за две недели дошли бы до Кальяо живыми. Через четыре недели им пошла бы восьмая неделя с десятого января, и холод к тому времени кончится. В Рио такие же умирали от жары на пятой. С нитками выходило то же. Клёпки на котелок оставалось на неделю.

В полночь я съел вторую миску. Пульс через час был семьдесят шесть, и рот всё так же вязало. Бок к ночи разнылся после острова, и сидел я криво,