Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

сбивай. — Палец, первый. — Рыба есть. Сам видел: столько рыбы я на привозе не видал в лучший день. — Палец, второй. — Руки есть. Полный двор рук, мужики прутики строгают от безделья. — Третий. — У Богдана наоборот: вода своя, лов богатый, а рук нет. Мне старшой ихний плакался ещё до выезда: обработку ставить некем, хоть сам потроши. Я к нему затем и еду! — Четвёртый. — Лес у вас свой остался? Свой. А коптильне, чтоб ты знал, первое дело даже не рыба — ольховая щепа да уголь, она их жрёт возами, круглый год, без роздыху. Бочка опять же. Солить, вялить — это всё руки, Глебыч, всё ваши руки, тут воды ни капли не надо!.. — Он остановился, уставился в костёр. — Складывается же. Вся снасть на столе лежит, только собрать. Одна дыра в этом деле. Одна-единственная.

— Межа, — сказал Игорь. Он следил за макаровыми пальцами из темноты не отрываясь, как следят за фокусником на ярмарке. — Воду тебе в эту твою снасть никто не даст. Вода соколовская, малой. Межу не перепрыгнешь.

— А я прыгать и не собираюсь. — Макар сел обратно, обхватил кружку. Взвар давно остыл, он выпил его залпом, словно перед дракой. — Прыгают воры. Я торговый человек, Глебыч. Я — спрошу.

— Спросишь. — Игорь хмыкнул. — У кого?

— У хозяев.

Стало тихо, только река шла за стеной да стреляли угли. Игорь смотрел нахмурившись.

— Ты хоть понимаешь, малой, куда ты собрался?

— К Соколовым. — Макар пожал плечами. — Подумаешь. У мастера моего с ними, говоришь, любовь да совет. Вот с утра ступицу поставят — и поеду спрашивать. Богдан два дня подождёт, рыба его никуда не денется. — Он поглядел в темноту, туда, где за стеной, за гатью, за большой водой лежала чужая крепость, в которой всё когда-то началось. — Межа, межа… Межу, Глебыч, не перепрыгивают. Межу — отворяют. С той стороны.

Утро принесло хорошую весть: кузнец управился до света. Ступица села, как родная, телегу собрали, смазали, прокатили по двору — шла она ровно. Нефёд повеселел, дружинные вязали поклажу, а Макар стоял посреди этих сборов и смотрел через двор, туда, где у поварни наследник рода колол дворне дрова. Палка лежала рядом на колоде. Топором Игорь работал с левой ноги, приноровившись, и чурки у него разлетались с одного маха.

Макар подошёл, дождался, пока опустится топор.

— Собирайся, Глебыч. Со мной поедешь.

Игорь разогнулся. Понял он сразу — Макар увидел это по глазам, — но переспросил всё равно, потому что сразу не поверил.

— Куда это?

— К Соколовым. Куда ж ещё. — Макар присел на колоду, взял щепку, повертел. — Я ночью до петухов не спал, всё прикидывал. Складно выходит, хоть сейчас торгуй. Одна беда: приду я к ним один — и кто я там? Чужой человек с чужим делом. Вода ваша будет, лов ваш, доля ваша. А за род, Глебыч, просить может только род. Так что проси сам. Я рядом постою, подскажу, где надо.

Игорь воткнул топор в колоду. Отвернулся к реке и стоял так долго, что Макар успел извертеть щепку в труху. Там, за стеной, шла большая вода, слышная даже отсюда, и бог знает, что он в ней слушал.

— Мне туда дороги нет, — сказал он наконец. — Ты понимаешь, о чём просишь? Я к ним в ворота въеду — к ним, — а у меня… — он не договорил, только дёрнул подбородком вниз, в сторону правого колена.

— Понимаю. — Макар встал. — А ты вон туда погляди.

У поварни ключница выскребала вчерашний котёл. Выскребла она его ещё с вечера, дочиста, Макар сам видел, но она скребла опять — на всякий случай, вдруг по стенке что осталось. Рядом вертелись двое малых и заглядывали в котёл по очереди.

— Бочонка моего им на неделю хватит, — сказал Макар. — А дальше что? Опять затируха на воде? Рыба, Глебыч, по вашей реке два раза в год не ходит. Она сейчас идёт.

Игорь посмотрел на малых. Потом взял палку с колоды.

— Запрягай.

Сборы у него вышли короткие. Он ушёл в дом, а вернулся в чистой рубахе, в тёмном кафтане со следами споротого шитья — там, где когда-то шёл галун, теперь темнели полосы, как тени от прежней жизни. Ключница догнала его у телеги, сунула узелок, что-то забормотала. Игорь кивнул ей и полез через борт, с заносом подтянув ногу руками. Коня Макар ему не предложил. Конь на весь двор остался один, рабочий, да и спрашивать, отчего наследник рода поедет на обозной телеге, было незачем.

Двор узнал обо всём раньше, чем затянули последний узел. Дворня стекалась к воротам по одному, по двое, вставала вдоль тына. Никто не провожал в голос, никто не махал. Просто стояли.

А на крыльце стоял князь.

Когда он вышел, Макар не заметил. Старик стоял у столба, прямой, с непокрытой на ветру головой, и смотрел, как сын устраивается в чужой телеге под чужим зверем. Игорь отца видел. Он сел к крыльцу спиной, расправил полы кафтана, положил палку поперёк колен. Нефёд тронул вожжи.

Телега прошла половину двора, когда князя прорвало.

— Езжай! — Голос ударил в спины, как кнут. — Езжай, сын! Кланяйся! В ноги им падай — благо одну тебе оставили, падать сподручнее!

Нефёд втянул голову в плечи. Макар окаменел, глядя перед собой. Скрипели оси, телега шла через двор медленно, нестерпимо медленно, а голос бил и бил вдогонку, срываясь на старческий хрип.

— Волк у вепря с руки ест! Волчонок к соколам ластиться побежал! Поперёк отца! Через меня, живого!.. Весь род в тебе скис, весь, до капли! Мать твоя не дожила — вот счастье ей!..

На последнем слове голос сломался. Макар не выдержал, глянул искоса. Игорь сидел прямо, лицом вперёд, только руки его лежали на палке так, что костяшки побелели от напряжения. У тына дворня смотрела в землю, вся, до единого человека. Одна ключница глядела вслед телеге открыто. Она подняла руку и воровато перекрестила игореву спину.

Ворота проехали в полной тишине. Воротный дед отворил заранее и стоял, держа створку, отвернувшись.

За стеной дорога пошла вниз, к гати. Крепость скрылась за ельником не сразу — она долго ещё маячила позади, и всё это время