Ювелиръ. 1812. Война - Виктор Гросов

Накануне Фигнер вытряс из пленных приметы обер-гофмаршала Дюрока. Через мутное стекло разглядеть черты лица было нереально, но вот эта вышколенная пляска охраны вокруг экипажа подходила под описание.

— В левом окне, — одними губами шепнул Пахомов. — Вылитый Дюрок.

Я выждал еще пару ударов сердца. Экипаж тряхнуло на колдобине, пассажир дернул головой, блеснул профиль. Стопроцентной гарантии я бы не дал. Но жирная свита, броня из жандармов и эта ледяная отстраненность посреди дорожной неразберихи орали сами за себя. Не Бертье, конечно, но и это сгодиться.

Я сунул трубу Толстому.

— Из ближнего круга Бонапарта. Очень похоже, что Дюрок.

Он прилип к оптике, затем молча опустил трубу и крутнул кистью — приготовиться, но сигнала к атаке не давал.

В наших кустах все словно окаменели. Пахомов вцепился в замаскированную пневматику. Его первый номер уже взял на мушку головную лошадь, второй вел жандарма у колеса. За деревьями Иван сжал руль «Авроры», не сводя глаз с Толстого. Лукьян бесшумно сместил своего стрелка к низине.

Пальба Давыдова жахнула с новой силой. Конвой у кареты нервно завертел головами. Ординарец сдал назад, растягивая боевой ордер французов еще шире. Экипаж вкатился аккурат в нашу зону поражения, дистанция для снайперов.

Экипаж полз шагом, переваливаясь на разъезженной колее. Сидевший в седле у правой дверцы офицер то и дело кренился к окну, ловя приказы и передавая их назад. Слева в самой карете высился тот, в котором Пахомов заподозрил Дюрока, плотно прикрытый корпусом жандарма. Пара ординарцев отвалилась назад саженей на пять, один из них нервно дергал головой в сторону давыдовского пожара.

Конвой откровенно разваливался. Слишком жирная дичь, чтобы ехать с таким бардаком, но тут всё сложилось в идеальный шторм: часть охраны увязла у брода с нашей фальшивкой, остальные оттянулись на гусарскую пальбу и дергались от каждого шороха. Фигнер мастерски растянул их ордер, подарив нам те самые спасительные сажени между всадниками. Для бойни большего и не требовалось.

Толстой не опускал руку. Снайперы уже разобрали цели. Вдавившись животом в мох у корней сосны, я навел вторую трубу на карету.

Оторвавшись от окуляра, Пахомов выдохнул:

— Слева у дверцы.

Толстой выхватил трубу, прищурился на секунду и сунул обратно.

— Похоже на Дюрока.

Фигнер в кустах вскинул ладонь. Коридор чист. Это не отмашка к пальбе, а доклад, что можно рвать, если командир решит.

И тут слева, со стороны перелеска, пополз гуляющий шум копыт.

Толстой первым дернулся, его рука, готовая отдать приказ, остановилась, голова резко развернулась к просеке. Фигнер тоже вжался в мох. На ночном совете этот срез через лесок отмечали как слепую зону. Французы оказались проворнее, чем мы думали, они не стали ждать курьеров, а ломанулись на выстрелы напрямик.

Из-за сосен, ощетинившись пиками, вытекла колонна польских шеволежеров Императорской гвардии. Шли стремя в стремя, вкатываясь аккурат нам наперерез. Они отрезали нашу высотку от просеки с машинами.

Взгляд Толстого метнулся от снайпера к Лукьяну. Складывалось паршивое уравнение: Пахомов снимает конвой, мы бьем по кучеру, но поляки тут же затыкают просеку. Ивану придется заводить движок под градом пик, «стрельцы» Лукьяна лягут костьми, а нам переть пленного через частокол свежих клинков. Окно закрылось, никто не проронил ни звука.

Французы у кареты тоже срисовали подмогу. Ординарец махнул полякам саблей, показывая дорогу. Всадник у левой дверцы рявкнул кучеру, и тот рванул вожжи на себя. Экипаж затормозил. Предполагаемый Дюрок обернулся, полностью открыв лицо. Пахомов уставился в него через линзу, но внезапно дернул ствол правее, обшаривая противоположный борт кареты.

Он аж рот приоткрыл. Затем молча пнул сапогом второго стрелка и указал подбородком на свою цель. Тот долго ловил фокус между крупом лошади и окном. Сначала физиономия у парня была просто сосредоточенной, потом челюсть отвисла, он судорожно отшатнулся от трубы, словно та раскалилась.

Я по-пластунски направился к ним. Толстой разрешил мне только опознать цель, это единственное что мне удалось у него вымолить.

— Правый борт, — хрипнул Пахомов.

Наведя свою трубу, я пробился сквозь мешанину ремней и седел. В фокус влез всадник в совершенно диком для регулярной армии прикиде. Восточный тюрбан, ятаган, намертво приклеенная позиция у самой дверцы. Телохранитель императора мамелюк Рустам. Таких псов не приставляют к штабным курьерам.

Труба переместилась к мутному стеклу кареты. Экипаж качнуло, жандарм отъехал в сторону, и салон открылся как на ладони. На сиденье развалился плотный мужик в простом сером сюртуке. Он повернул голову к Дюроку, бросил рубленую фразу и небрежно махнул рукой. Власть перла из каждого жеста. Мамелюк справа, Дюрок слева, элитные поляки, прущие напролом…

Пахомов еще раз прошелся по целям и медленно повернулся. Лицо у него было серое.

— Григорий Пантелеевич… Что делать? Тут же…

Толстой был напряжен, он увидел цель. Его поднятая рука висела в воздухе каменным изваянием.

Мы лезли в эту грязь за курьером с бумажками. А вытащили из колоды джокера. Между нами и спасительными котлами «Аврор» строилась гвардейская кавалерия, а в тридцати шагах трясся в карете человек, заливший кровью половину Европы.

Толстой продолжал держать руку поднятой. Одно рубленое движение отделяло нас то ли от конца войны, то ли от братской могилы. Что делать, если перед тобой сам император Франции, Наполеон Бонапарт?

Следующий (предпоследний) том цикла здесь: https://author.today/reader/617048/5889316