Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Макар в его сторону не смотрел. Сашкина наука на такой случай была простая: когда человеку худо, слов ему не подают. Ему подают дело.

— Слышь, Глебыч. — Макар перегнулся, забрал у Нефёда вожжи, сунул их Игорю в руки. — Правь давай, а то я дорогу тут плохо знаю.

Дорога была одна, других тут не водилось. Нефёд открыл рот — и закрыл, получив макаров локоть под ребро. Игорь поглядел на вожжи в своих руках. Пальцы его медленно разжались, потом легли по-хозяйски, разобрали ремни.

— Но-о. Пошли, родимые.

* * *

До полудня ехали молча. Гать кончилась, пошёл сухой берег, дорога вилась над рекой по сосновому бору, и в другое время Макар глазел бы по сторонам в своё удовольствие. Сейчас он глазел на игореву спину. Спина правила ровно, в нужных местах придерживала, на корнях брала в объезд — а сама была каменная, как у идола. Отцовский крик ехал с ними, незримо рассевшийся промеж поклажи, и выкинуть его с телеги не было никакой возможности.

Значит, решил Макар, будем его заговаривать.

— Слышь, Глебыч. А лес ваш — он какой? Ну, который остался.

— Лес как лес. — Игорь ответил не сразу, нехотя, через плечо. — Тебе на что?

— На всё. — Макар перебрался через мешки, уселся рядом с ним на передок. — Я ж тебе ночью до конца не досказал, нас князь твой прервал, недослушал про самое вкусное. Вот гляди. Коптильня — она ведь что? Думаешь, печь да рыба? Как же. Коптильня — это дым. А дым — это ольха, Глебыч. Ольховая щепа, чистая, без гнили. На один коптильный сарай её уходит — возами считать замучаешься. Осина ещё идёт, яблоня хороша, да где её взять. А ольшаник — он по сырым местам растёт, по низинам, по оврагам…

Он нарочно не договорил. Игорь молчал версты полторы, но молчание это было уже рабочее — Макар слышал, как оно скрипит.

— По Чёрному ручью ольхи этой — на сто лет, — сказал Игорь наконец. — Стеной стоит. Её у нас и за лес не считали. Дрянь-дерево: в избу не годится, в жар не годится, одно шипение.

— Во-от. — Макар поднял палец. — У вас дрянь, а у коптильни — первый харч. Теперь дальше гляди. Уголь. Берёзовый, чистый, пережжённый как след. Его любая кузня берёт, не торгуясь, его возчики берут, трактиры берут. А у мастера моего нынче новые дела начинаются — так туда уголь скоро телегами потянут. Берёза у вас есть?

— Березняк за пожнями. — Игорь повернулся к нему всем корпусом, забыв про вожжи. Лошади, умницы, шли сами. — Погоди. Уголь жечь — это ж яма, дёрн да догляд. Это любой мужик сможет, какой не совсем дурак.

— А у тебя их полон двор, которые не дураки. Сидят прутики строгают.

— Бочка ещё, — сказал Игорь. Глаза у него ожили, в них пошёло по делу. — Ты вчера говорил — бочка. У нас бондарь был, Жилята, его в контрибуцию со двором забрали… да он подмастерьев оставил, двое тут, в посаде сидят без дела. Клёпку драть — лес наш. Обручи — вот обручи железные, железа нет.

— Железо куплю, — отмахнулся Макар. — Железо — тьфу, было б под что покупать. Ты дальше считай, дальше!

И Игорь считал. Он загибал пальцы на вожжах, прикидывал возы, руки, ямы, сажени дров. Он спорил, где рубить первой — у ручья или за пожнями. Вспомнил вдруг про старую смолокурню деда, заброшенную, с готовыми ямами, и про зимник, по которому ольху брать способнее по снегу. Макар подбрасывал в этот огонь полешко за полешком и дивился про себя. Голова у наследника работала, как колесо у мельницы.

— … и выходит, если по-твоему считать, двор мой при деле весь, до последнего деда, — закончил Игорь и сам себе не поверил, по лицу было видно. — Зимой — лес да уголь, по весне — лов, летом — сушь, бочка, щепа… Слушай. А ты точно повар?

— Я-то? — Макар ухмыльнулся. — Я, Глебыч, половину жизни у деда в харчевне простоял, в порту. Там повар, который считать не умеет, по миру идёт. Тебе вот, кстати, в лавке бы стоять — хватка есть.

— Мне б в твою лавку сперва в дверь пройти. — Игорь впервые за день усмехнулся, криво, половиной рта, но по-настоящему. — Боком да с палкой.

— Дверь расширим. Делов-то.

Оба фыркнули. Смех вышел короткий, несмелый, как первый лёд, — а всё ж таки вышел, и дальше телега покатила легче, хоть дорога пошла в горку.

За горкой их и встретили.

Из-за поворота, навстречу, шла конная пятёрка. На грудях у всадников блестело по бляхе, и Макар ещё издали углядел на бляхах птицу. Игорь увидел её раньше. Он подобрался весь, спина снова окаменела, руки сами выровняли коней к обочине — уступить дорогу.

Пятёрка не проехала мимо. Старшой, усатый, немолодой, поднял руку, разъезд встал поперёк дороги, и стало слышно, как фыркают кони да стучит в бору дятел.

— Чей обоз? — Голос был без злобы, служебный. — Куда путь держите?

— Торгового дома Веверина. — Макар привстал, поклонился как положено. — К князю вашему едем, по торговому делу, с добром да с поклоном.

Старшой кивнул, уже теряя интерес, скользнул глазами по поклаже, по дружинным, по вознице. На вознице глаза его остановились. Усы дрогнули. Он тронул коня, подъехал на два шага, всмотрелся — и Макар увидел, как служебное лицо становится нехорошим.

— Морозов, — сказал старшой. Это был уже никакой не вопрос.

— Морозов, — ровно ответил Игорь.

Висело молчание. Рука у одного из молодых поехала было к мечу, старшой на него даже не глянул, только пальцем шевельнул — рука вернулась на повод. Потом он обернулся, бросил два слова самому лёгкому, безусому. Тот с места поднял коня в галоп и ушёл вперёд по дороге, только пыль свечкой.

— Езжайте, — сказал старшой. — Дорога прямая. Провожатых не даю — чай, не заблудитесь. — Он помедлил и добавил, глядя на Игоря снизу вверх, без насмешки, со странным стариковским интересом: — Ишь ты. Живой, значит.

Разъезд ушёл своей дорогой. Телега