Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
— Куда? — хмыкнул я. — Тут всё.
Бежать значило рыть новую нору под другой Артёмовой цепочкой и месяцами ждать, пока свежие кольца наберут фон. А до тех пор ходить по городу с десятью метрами чутья. Человек, который нашёл нас здесь, нашёл бы и там. Ждать, пока он постучит сам? Вояка всю ночь звал идти к нему, а я отказывал. С каждым часом у рабицы во мне становилось тише и яснее, как в палатке под утро, когда тяжёлых уже унесли, а лёгкие спят. Сеть под яблонями вышла ровно такой, как надо. Только и она, как все мои прежние норы, стояла на том, что нас не нашли. Теперь нашли… Перекладывать медь из ямы в яму, бегая от этого человека по городу, я больше не собирался. Чтобы остаться на этой земле, нужен был фундамент покрепче цепочки на чужое имя.
К семи я зашагал к сторожке, за четыре линии от наших яблонь. Уже на второй линии чутьё сжалось до прежних шагов десяти. Мне сразу стало тесно… Из мира пропали соседка с её коленями, Клава за штакетником и старик за двумя заборами. С поворота я разглядел у шлагбаума будку из крашеной вагонки, окошком на дорогу. Пахомыч сидел на ступеньке в ватнике, хотя солнце уже припекало, и курил, щурясь на поле. С десяти шагов я его и прочёл. Печень всё такая же раздутая, в крови вчерашний хмель. Им от Пахомыча и несло, кисло, через весь проезд.
— Доброе утро, Пахомыч. Вам тоже не спалось? — Я присел перед ним на корточки, чтобы не нависать. — Ночью к полю машина ездила. Без фар.
— Ездила, — согласился Пахомыч.
Кряхтя, он поднялся, нырнул в будку и вынес тетрадь в клеёнке, разбухшую от сырости. Руки у него с утра ходили ходуном. А записи в тетради стояли ровным столбиком, буква к букве. Пахомыч раскрыл её на последней исписанной странице и повернул ко мне. Выше шла вчерашняя жизнь товарищества. В 18:40 синяя к Ляпиным, зять, рядом приписка «выпимши» и обратное время, 23:05. Клава рассказывала, что по Пахомычевым записям Ляпина весной уличила мужа в трёх лишних часах. В 19:15 «газель» с навозом к тридцать первому. А ниже, другой ручкой, с нажимом:
'2:06. Сер. легк. ×718ЕК. Без фар. К полю.
4:09. Обратно. Без фар'.
— Фонарём, — буркнул Пахомыч и постучал по строчке жёлтым ногтем. — Без фар ехал.
— Можно переписать?
Пахомыч вытянул из-за уха огрызок карандаша. Бумаги при мне нашлась только Глебова распечатка, сложенная вчетверо в заднем кармане джинсов, с планом узлов. На её обороте я и вывел номер, печатными буквами. Пахомыч дождался, пока я допишу, захлопнул тетрадь и уволок её обратно в будку, ни о чём не спросив.
Едва я ссыпался с листком в подвал, Артём пробил номер, даже не присев, так и согнувшись над ноутбуком. Базу, по его словам, слили в сеть года три назад. Копия жила у него на диске, наружу он ни одного запроса не отправлял. Строчка выскочила сразу.
— Панкратов, — прочёл Артём. — Олег. Прописка на другом конце города. Машина на нём шестой год.
Тут Артём и замолк. В подвале стало слышно, как гудит под столом модем.
Глеб поднял голову от журнала у себя в углу.
— Капитан, — сказал он. Подумал и добавил, не отрывая ручки от бумаги: — Спросит меня, где ты, я отвечу.
Артём выпрямился рывком.
— Глеб!
— Что? — Глеб уже снова смотрел в журнал. — Врать я не умею. Он это ещё в марте видел.
— Знаю, — кивнул я.
Наверх я выбрался с распечаткой в кулаке. На веранде, на гвозде над топчаном, висела моя куртка с визиткой во внутреннем кармане. Карточку я выложил на стол, на клеёнку, и разгладил рядом распечатку. С визитки на меня смотрели звание, фамилия и два телефона. С оборота схемы, которую мы неделю закапывали под яблони, смотрел номер его серой машины, выведенный моей рукой…
Стол на веранде накалился от солнца, клеёнка пахла нагретой пластмассой. На крыльце рыжий наконец отвоевал у серого край тёплой пластины.
Панкратов знал дом. Он просидел до утра у меня под боком, с сигаретами и сладким чаем, и уехал, даже не хлопнув дверцей. Нашли и не берут. Боятся? Или держат на виду, как поплавок, над которым всю ночь сидят с термосом и не подсекают?
Глава 17
Глеб провёл по моему «держит» ровную черту, тонкую, без нажима. Над чертой он мелко надписал: «прирост над контролем, °С; время до распада, с». Не поднимая головы, он повёл ручкой ниже. Там «держит» стояло у меня ещё дважды, и с обоими он обошёлся так же, ни разу не замешкавшись над бумагой. Уши у меня загорелись на первой же черте. К третьей я и сам понимал, что он прав. Горели они от этого только сильнее…
На рассвете я исписал этот листок, сидя на топчане, на обороте старой распечатки. Тогда он казался мне годной программой в три строчки, против каждой по одному слову. Согрев, вода, без меня. Теперь, к вечеру, на клеёнке веранды между нами лежало сплошное Глебово хозяйство из стрелок и единиц. От моего на листе уцелели одни существительные. С края стола, из-под сахарницы, так и торчала визитка Панкратова, брошенная там позавчера утром. Я оставил её лежать. На виду она злила меня меньше.
— Это сколько? — Глеб постучал ручкой по первому зачёркнутому слову.
— Пока не отпустит.
— Единицы?
— А тебе мало, что я вижу?
— Ты прибор без поверки. — Ручка переехала на третью строчку. — «Без меня». Насколько без тебя?
— Чтоб я не помогал.
— А ты собирался?
Я открыл рот и закрыл. Вопрос был по делу. Честный ответ мне не нравился… Два вечера подряд, с той ночи у рабицы, я сажал Глеба на ступеньку крыльца и показывал ему согрев, виток за витком. За эти вечера контур сложился у него всего дважды. Оба раза я сидел у него под локтем. Поручиться, что моя рука ни разу не потянулась подпереть его форму, я не мог даже себе. Привычка держать всё самому сидела во мне давно