Бездарный 2 - Ян Ли
— Итак, — Долгих положил папиросу в пепельницу. — Вы, я полагаю, читали сегодняшний «Листок».
— Штейнберг.
— Штейнберг. — Жандарм кивнул. — Полагаю, вас это обеспокоило.
— Было бы странно, если бы не обеспокоило. Я позавчера лазил у него в портфеле, а вчера он помер.
— Скоропостижно скончался, — поправил Долгих. — От апоплексического удара. Так написано в газете, так написано в свидетельстве о смерти, так скажет любой врач, который его осматривал. Такое, действительно, лучается. Особенно с трудоголиками, которые работают по пятнадцать часов в сутки и злоупотребляют кофе.
— Но.
— Но, — Долгих затянулся. — Но если вы спросите судебного мага — а мы спросили, мы умеем спрашивать — то он скажет несколько иное. Он скажет, что в крови Штейнберга обнаружены остаточные следы вещества, которое на наркологическом языке называется «Тихий сон». Не самый популярный яд, но и не самый экзотический. Особенность его в том, что он действует через кровь — встраивается в кровяные тельца, нарушает их структуру, и через восемь-двенадцать часов после попадания в организм вызывает массивное кровоизлияние в мозг. Которое выглядит в точности как апоплексический удар. Обычный врач разницы не заметит — нужен маг-диагност третьего ранга или выше. Каковых, к слову, в городе с дюжину человек. И все они, кстати, имеют отношение, хотя бы косвенное — к одному небезызвестному вам роду.
Семён молчал, переваривая. Яд, действующий через восемь-двенадцать часов. Значит, Штейнберга отравили примерно за половину суток до смерти. То есть — в тот день, когда Семён утащил конверт.
— Когда его отравили? — спросил он.
— Точно сказать нельзя. Ориентировочно — вечером того дня, когда вы… работали в «Медведе». Плюс-минус несколько часов. Вполне возможно, и даже скорее всего — в то же время, для идеального усвоения яд сочетается с приемом пищи.
— Конверт, — сказал Семён. — То, что я вытащил из его портфеля. Это связано с убийством?
Долгих помолчал. Затушил папиросу, немедленно прикурив следующую — он курил почему-то дешевый «Дукат», с едким сизым дымом, от которого у Семёна першило в горле.
— Конверт содержал реестр финансовых операций, — сказал жандарм. — Вам это мало что скажет, но я поясню. Штейнберг, надворный советник, чиновник департамента торговли и мануфактур, на протяжении последних трёх лет вёл двойную бухгалтерию. Одну — официальную, для ревизий и начальства. Вторую — для себя…скорее даже, для неизвестного нам заказчика. В этой второй бухгалтерии фигурировали суммы, проходившие через торговые дома, связанные с поставками определённых… товаров. Магических артефактов, если конкретно. Не бытовых — не светильников и не сапогов с подогревом, — а серьёзных. Боевых. Иногда родовых. Таких, которые по закону не подлежат купле-продаже и должны оставаться внутри рода либо испольщоватся под государственным контролем.
— Леваком барыжил, — Семён кивнул. — Через министерство. За что и грохнули.
— Через людей в министерстве, все же…не стоит бросатся подобными обвинениями государевых структур, даже в личной беседе. — на форму высказывания собеседник никак не отреагировал, а вот суть его напрягла.— Штейнберг был не единственным, но он был ключевым звеном, именно через него проходила бумажная часть. Накладные, разрешения на транзит, таможенные пропуска. Без его подписи груз не пересек бы ни один пост.
— И кто-то решил, что Штейнберг стал слишком опасен.
— Или слишком жадным. Или слишком болтливым. Или — и это мне кажется наиболее вероятным — кто-то узнал, что мы им заинтересовались. И решил подчистить следы. — Долгих посмотрел на Семёна поверх стакана. Взгляд был прямым и неуютным, как фонарь в лицо. — Вы же понимаете, что ваша операция в «Медведе» не прошлаа полностью незамечной, особенно с учетом нового фактора? Мы старались, безусловно, и вы старались. Но идеальных операций не бывает, всегда остаются следы.
— Что дальше? — спросил он вслух. Иногда самый простой вопрос — самый правильный.
Долгих встал, подошёл к карте. Ткнул пальцем в чёрную булавку.
— Моховая, дом двенадцать. Квартира Штейнберга. Четвёртый этаж, три комнаты, кабинет с домашним сейфом. В этом сейфе — или в бюро рядом с ним — должны лежать документы, которые Штейнберг хранил отдельно от служебных. Личные записи, черновики, возможно — имена тех, кто стоит за контрабандой. Нам нужны эти документы, и нам не нужно внимание к
— Квартира должна опечатана полицией.
— Квартира опечатана полицией, — подтвердил жандарм. — Разумеется. Бумажка на двери, сургучная печать, городовой на лестнице еще дежурит, но только днём. Ночью только печать. Проблема не в печати.
— А в чём?
— В магической защите. — Долгих вернулся к столу, сел, сцепил пальцы — жест, который Семён уже научился узнавать как «сейчас будет неприятная информация». — Квартиру Штейнберга опечатала полиция, но магическую защиту ставил не полицейский маг, а ведомственный — из Министерства финансов. Два сигнальных кристалла: один на входной двери, второй — на двери кабинета. Кристаллы нестандартные, не массового производства — реагируют не на движение или звук, а на человеческую ауру. Любой человек, приблизившийся к двери активирует систему в режиме фиксации, пересекший контур — в режиме тревоги. Кристалл посылает оповещение магу-установщику, тот — в полицию, полиция прибывает на место. Время реагирования — десять-пятнадцать минут.
Семён присвистнул — мысленно, разумеется, вслух он ограничился кивком.
— Серьёзно.
— Серьёзнее, чем кажется. Мы уже пробовали. Позавчера ночью — наш человек, опытный. Не дошёл до двери трёх шагов — фиксация сработала, пришлось уходить, не дожидаясь тревоги.
— А что значит «фиксация»?
— Собственно, фиксация и есть. Длится долю секунды. После неё кристалл фиксирует… отпечаток. Не знаю точно, как это работает — магическую часть лучше знают наши специалисты, — но результат таков: маг-установщик получает изображение лица того, кто активировал сигнал. Не фотографию в привычном смысле, а, скажем так, энергетический портрет. По нему достаточно просто опознать человека.