Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Игорь хмыкнул. Помолчал, поворочал ложкой в миске.

— Дед твой, — сказал он вдруг. — Который харчевню держал. Добрый, выходит, мастер, раз такое вырастил.

— Добрый, — сказал Макар тихо.

— Повезло тебе с родом.

— У меня, Глебыч, родов два вышло. — Макар смотрел в огонь. — Один дедов. Другой — мастеров. Сижу вот, думаю, как их в одну метрику уместить.

— Уместишь. — Игорь поднялся, опёрся о палку. — Ты ж считать умеешь.

Он ушёл к дальним кострам — проверять навесы на ночь, расставлять сторожей к присолке, хозяйничать. А Макар остался у огня и видел, как от большого котла отделилась старая ключница. В руках она несла миску — он сам наливал в неё последней, верховой ухи, и сам, не говоря ни слова, выбрал в неё щучью спинку, самый царский кусок. Ключница пронесла миску через двор, мимо песни, мимо костров, к тёмной жилой половине. Поднялась на крыльцо. Поставила у запертой двери, поклонилась двери в пояс — и ушла, не оглянувшись.

Тёмное окно наверху не шелохнулось. Ставня стояла приоткрытой на палец, как днём.

Пойло в этом заведении пахло конской попоной. Демьян Волконский установил это на первом глотке, проверил на втором и на третьем утвердился окончательно: попона, причём с коня, который много и несчастливо работал. Он отодвинул кружку, вздохнул и полез за пазуху за яблоком.

Яблоко было последним из столичного запаса, сморщенное, как лицо ростовщика, но настоящее. Демьян достал свой нож — узкий, длинный, заточенный под рыбью плоть филейный клинок, единственную вещь на свете, которую он ни разу не пропил, — и принялся спускать кожуру. Кожура пошла одной тонкой, непрерывной лентой, завиваясь к столу бумажной стружкой. Этому фокусу его выучил повар покойного отца, когда Демьяну было шесть. С тех пор род от него отказался, столица выплюнула, судьба покаталась на нём всласть — а лента шла, как шла. В ленте было постоянство. Демьян ценил в жизни постоянство, потому что ничего другого жизнь ему так и не предложила.

Кружало на развилке гудело вечерним гудом. Пахло кислым, горелым и мокрой овчиной. За дальним столом резались в зернь, у стойки спорили о ценах на лён. До лыковских земель оставалось полдня пути, за воротами стояли две подводы с новенькими бочками — Демьян отбирал их у Пенькова лично, обстучал каждую клёпку, обнюхал каждый шов, чем довёл тамошнего приказчика до тихих слёз. В бочках было его будущее: пресервы, маринады и соус, которого этот мир ещё не нюхал. Будущее требовало тары без единой гнилой досточки.

— … да своими глазами, я тебе говорю! Рыжий! В чёрном кафтане, воротник вот этак, стоечкой!

Демьян срезал ленту до половины и слушал вполуха. За соседним столом сидело человек шесть местных, и который час они мусолили одну и ту же кость — да такую, что кость эта понемногу начала занимать и его.

— Сам боярин Веверин, чтоб мне лопнуть! В Сухой Воложе сидит! Весь лён у трёх деревень скупил, и пеньку скупил, по твёрдой цене, наперёд! Маслобойню поставил у старой мельницы, сети велел вязать смолёные! Мужикам — доски на стене, кто сколько заработал, всё начертано!

— Брешешь, — лениво сказал второй голос, который брехни явно жаждал. — Чего боярину столичному в нашей дыре…

— А вот того! У них так заведено, у синдикатских, — слово «синдикатские» рассказчик выговорил со вкусом, как заморскую ругань. — Он, сказывают, по всему северу дела ставит, а теперь, стало быть, до нас добрался! И главное, слышь, чего! Третьего дня приезжали к нему сборщики от Гордея Силыча — ну, как заведено, долю спросить с нового человека…

Стол притих. Даже зернь в дальнем углу, кажется, застучала тише.

— … так его кузнецы — там двое при нём, немые, братья, во такие плечи — энтих сборщиков с лестницы спустили. Молча! Он им хоть бы слово — они только переглянулись, и полетели голуби Коршуновы с крыльца, все четверо! А рыжий сверху поглядел и говорит: передайте, мол, хозяину — долю я плачу тем, кто работает, а стервятник пусть сам себе мышей ловит.

— О-о-ой, дура-ак, — с наслаждением протянул третий голос. — Ой, не жилец. Это ж Коршун. Гордей Силыч за эту округу сколько лет кровя льёт, он губного старосту с ложечки кормит. Он же его…

— Кого — его⁈ Веверина⁈ Ты, Фома, совсем умом тронулся? Да за энтого рыжего, сказывают, сам Великий Князь горой! Да у него под Одоевским стописят душ наёмной стали в землю легло, а он блинами перекусывал! Коршун — он, конечно, Коршун, да только против таких птиц он воробей, перья одни…

Демьян дорезал ленту, и она легла на стол полным кольцом.

Так, подумал он, разглядывая кольцо. Интересные дела творятся в озёрном краю. Он, Демьян Волконский, совсем недавно провожал Александра Владимировича Веверина из столицы — и Александр Владимирович, по всем письмам и обозным сплетням, сейчас варил соль у Одоевского да перегонял мёд у Засекина, за триста вёрст отсюда. Раздвоиться даже этот человек не умел. Ходить он умел по воде, судя по слухам, но раздваиваться — нет.

А здешний, в Сухой Воложе, — рыжий, в чёрном кафтане со стойкой. Демьян почесал небритую щёку обухом ножа. Маслобойни. Пенька. Твёрдая цена, доска на стене. Метода узнавалась, как почерк Сашки, — да только настоящий хозяин методы отродясь не занимался ни льном, ни маслом, у него этого добра в цепочках не водилось. И приметы ехали вкривь, потому что мужики давеча спорили, и выходило у них, что боярин «ростом невелик, зато в плечах широк» — а настоящий был мало того что высок, да ещё сложен ладно, Демьян чуть выше него ростом сам.

Значит, работает самозванец, и работает, судя по всему, с размахом, с головой и с наглостью, достойной лучшего применения.

— Не моё дело, — сообщил Демьян яблоку и съел его в четыре укуса.

Дело его стояло за воротами в двух подводах и ждало рыбы. Мало ли по трактам ходит жуликов. Этот хоть с фантазией.

Он уже собирался махнуть своей тройке — вяземские сидели у двери, трезвые, как судьи, и глядели на