Смола и бумага - Cinder

Камень я складывал по порядку — я велел это ещё в июле, сказав людям, что складываем на случай, если придётся закрывать обратно, и сказал тогда это так, как говорят неправду второго сорта. Теперь оказалось, что правду.

Клали мы с Кларком вдвоём и клали день, и за этот день не сказали друг другу и двадцати фраз.

Насухо, камень к камню, подобранный по месту: внизу крупные, выше мельче, в середине два длинных на всю толщину, шов снизу вверх с небольшим наклоном, чтобы вся закладка клинилась сама в себя. Мы собрали её из тех же камней и в том же порядке, в каком они стояли шесть лет, и я эту работу знал, потому что два раза её разбирал — тут и под фортом.

На середине второго ряда я остановился и сказал Кларку вслух, что делаю сейчас то же самое, что сделал тот человек.

— Не то же, — сказал Кларк.

— То же, Кларк. Камень, порядок, насухо. Я даже шов веду так же.

— Задвижки где? — спросил Кларк.

— В пазах.

— Вот и не то же, — сказал Кларк и подал мне следующий камень.

Девятнадцать задвижек я оставил стоять в пазах, и это было второе решение, которое я принимал в те два дня, и далось оно легче первого.

Это единственная разница между мной и ним, и она целиком в ней. Тот человек вынул их все и аккуратно сложил в нише наверху, чтобы вода пошла внутрь и стояла в этих залах, пока не сгниёт всё, что может сгнить. Я их оставил в пазах, и зал останется сухой, и инструмент на верстаке останется лежать, и кружка останется стоять там, где её поставили.

Он закрывал, чтобы кончилось. Я закрыл, чтобы дождалось, и разница между этими двумя делами — девятнадцать камней по полтораста фунтов, стоящих в своих гнёздах.

Числа Ливси вырезал на двух досках.

Бумаги у меня в этом мире не осталось ни листа — последнее чистое место ушло под судовую роль, — а в длинном зале на стене стояла таблица из двадцати трёх столбцов по восемь чисел, и оставить её там и уйти я не мог.

Ливси резал её три дня, и за эти три дня вылезал наверх только есть.

Он сидел в зале с фонарём, с двумя строганными досками в четыре фута, с ножом и с тремя стамесками, которые Тед ему перековал под имя, и переносил чёрточки. Он их не читал — он их не умеет читать, он читает только цифры нашего счёта и одно слово. Он просто копировал: сколько палочек стоит там, столько вырезал тут, в том же порядке, по тем же столбцам, с теми же промежутками.

Сто восемьдесят четыре числа и столбец множителей — всё, что осталось от человека, который считал тут корпус полтораста лет назад.

На третий вечер он вылез, отдал мне доски и сказал одну вещь, которую я записал.

— Мастер, я тут не понял ни одной.

— Я знаю.

— А резал ровно, — сказал Ливси. — Я их потом сверил трижды. Если вы по ним будете считать и выйдет не то — это не я.

Доски эти лежат у меня в каюте, которой у меня, строго говоря, нет: я сплю в кормовом закутке на сундуке. Они обёрнуты парусиной и перевязаны, и я их за первый переход доставал один раз.

Чертёж на стене мы не тронули, и это третье решение из тех двух дней, и оно было самым долгим.

Я его мог сбить зубилом за два дня. Я эту мысль честно продумал до конца, как продумываю всё: если его сбить, то никто и никогда не узнает, что под этим островом лежал расчёт корпуса на девяносто шесть футов. Ни Гордон, ни губернатор, ни тот, кто увёз «Меру».

Я его оставил, и оставил, честно говоря, не сразу.

Оставил не из благородства. Я его оставил потому, что человек, который его вырубил на палец глубиной, сделал это именно затем, чтобы он остался, и это было единственное распоряжение, которое он оставил на этом острове, и я не собираюсь быть вторым человеком за полтораста лет, который здесь что-нибудь закрыл.

Остров я обошёл в последний вечер, и обошёл его весь, и обошёл один.

Плаз на верхней террасе остался как был: двадцать семь моих шпангоутов мелом и поверх них, другим мелом, чужие двадцать три на девяносто шесть футов, и за месяц дождей это всё поплыло и стало похоже на одну очень сложную кривую. Столб с числом остался стоять; на нём было вырезано «две тысячи восемьсот пятьдесят семь» и под ним, рукой Ливси, «ноль». Ниша осталась сухая и пустая, с каменной полкой вдоль левой стены, на которой одиннадцать мужчин спали год. Яма для распила осталась ямой. Печь для извести осталась печью.

Я стоял на верхнем уступе, смотрел на всё это сверху и пытался понять, жалко мне или нет.

Мне было не жалко. Это оказалось самое неприятное за весь вечер: я прожил на этой скале триста семьдесят семь дней, тут у меня впервые в жизни получилась своя вещь, и я уходил отсюда так, как уходят из конторы в последний день, — проверив, не забыл ли чего.

— Мастер, — сказал Генри у меня за спиной. — Вы чего?

— Смотрю.

— А чего смотреть? Мы же уходим.

— Вот именно поэтому, — сказал я, и он не понял, и я не стал объяснять.

Уходили мы на триста семьдесят восьмом дне, и утро было такое же, как первое наше утро на этом острове: тихое, без прибоя, с ветром в кустарнике на склоне.

«Малышка» ушла на два часа раньше, с Тедом, с горном, с наковальней, с двумя мехами и с остатками железа в корзинах. Тед прощался со мной за руку и сказал при этом ровно четыре слова, и слова эти были: «Напишете — приеду. Не затягивайте».

Потом мы вышли сами. Выходили в семь утра, при слабом норд-осте, на отливе.

Бухта у нас с