Смола и бумага - Cinder

Я ждал Кезайю и ждал его тупо, как ждут люди, у которых нет второго плана. Каждое утро я поднимался на верхний уступ и смотрел на юг. Я делал это с августа и делал это сорок с чем-то утр подряд, и в сентябре Гордон мне сказал, что ему про это рассказали и что ему меня в этом месте почему-то жалко, и после этого я стал подниматься туда до рассвета, чтобы никто не видел.

Первое декабря стояло у меня в книжке подчёркнутым дважды, и под ним была приписка в три слова: «он не уступит».

«Королева Виктория» вошла в бухту на триста шестьдесят четвёртом дне.

Я заметил её не с уступа. Я заметил её, стоя на палубе «Индевора» и подавая Генри гвозди, и заметил по людям: у меня на берегу одиннадцать человек разом перестали работать и повернулись в одну сторону.

Год назад, день в день плюс три дня, он отдал мне этот остров — каменоломню, нишу, воду и право возить камень, лес и известь, — и отдал на словах, без единой бумаги.

Сошёл он на камень в той же рубахе — я готов поклясться, что в той же, — и первым делом посмотрел не на корабль.

Он посмотрел на эллинг.

Он стоял и смотрел на нижнюю террасу: на две вытертые полосы, на выбитые гнёзда под вороты, на расчищенную от кустарника верхнюю площадку, на лопнувший в сентябре брус в левом гнезде, который мы так и не заменили. Он смотрел на это секунд двадцать, потом присел и провёл рукой по полозу, как провёл в июне Гордон по обшивке.

Потом встал и пошёл к воде, где на двух якорях стоял мой корабль.

— Ты его спустил по этому, — сказал он.

— По этому.

— С первого раза?

— Со второго, — сказал я.

Кезайя кивнул, как кивают, услышав ожидаемое, и больше про эллинг в тот день не сказал ни слова.

Корабль он обошёл на шлюпке кругом, дважды, и ни одного вопроса про него не задал. Не спросил ни длину, ни тоннаж, ни парусность. Он смотрел не на обводы, он смотрел на то, как он сидит в воде, и один раз велел гребцам остановиться у кормы и постоял под транцем, где семь чёрных букв.

На палубу он поднялся и прошёл её от носа до кормы.

— Мастер, — сказал он у румпеля. — Я не вижу твоих цифр. Я их и в прошлом году не видел.

— Я помню.

— В прошлом году я тебе сказал, что вижу тебя, — сказал Кезайя. — Сейчас скажу иначе. Год назад я вложил остров и восемь человек в человека, который мерил чужой форт как купец товар. Я тогда считал, что рискую.

— А сейчас?

— А сейчас я стою на палубе, — сказал он. — Это не риск, это уже вещь. Вещей у меня в жизни было мало.

Письмо он получил, и это я узнал от него в первые же пять минут.

Получил он его на сорок третий день после отправки, у Трёх Камней, и получил, по его словам, вместе с двумя другими, и из трёх прочёл моё вторым. Я спросил, почему он так долго шёл. Он ответил коротко: он шёл не долго, он собирался.

Что он там делал, Кезайя мне не сказал, и я не спрашивал. На «Королеве Виктории» было на двадцать человек меньше, чем в прошлом году, и фок-мачта у неё была новая — светлее остальных, — и этого мне хватило, чтобы перестать спрашивать.

Разговор был в тот же вечер, на берегу, у костра, и был он втроём: он, Эдриан и я.

Я выложил всё по порядку, и выкладывал долго. Три пункта канцелярии. Семь мастеров, из которых трое заняты до следующего года, двое не на этом берегу, а четвёртый слепой. Бумага на корпус с клеймом «Меры», именем Эймоса Карра и записью о передаче в ноябре. Мою расписку углем на обёрточной бумаге, проданную за вчетверо и продлённую до первого декабря. Призовой суд, двести шестьдесят, «я его уже купил, я просто ещё не заплатил». И то, что я нашёл в сентябре, промеряя дно: что запись «погибло при спуске» — ложь, и что оспорить её мне нечем.

Кезайя слушал, не перебивая, и слушал он, глядя в огонь.

Когда я кончил, он молчал минуты две.

— Ты всё это время просил у них бумагу, — сказал он.

— Мне нужна бумага.

— Тебе нужен флаг, — сказал Кезайя. — Это разные вещи, и ты их год путал.

И дальше объяснял Эдриан, потому что объяснять бумаги — это его работа, и он её делает лучше всех, кого я знаю.

Регистр, который я просил, — это бумага губернаторской канцелярии. Она говорит, что судно принадлежит такому-то подданному такой-то короны, и даёт ему право входить в порты этой короны и возить её груз. Получить её можно только через людей, которые в её книгах, и Гордон за год выкупил или занял все подходы к этим книгам, какие тут есть.

Но корон на свете не одна, и вот этого я за год не додумал ни разу, хотя додумать было можно.

У Кезайи есть патент. Он у него девять лет, он выдан другой короной и выдан на его имя, и по этому патенту он имеет право не только брать чужое в известных обстоятельствах, но и вносить суда в свой реестр — тот, который ведётся не в этом городе и не этой конторой.

— Вы внесёте «Индевор» в него, — сказал Эдриан. — Запись, номер, флаг. С этого дня у него есть корона за спиной. Он больше не находка. Любой, кто его тронет, трогает не бесхозную вещь, а судно под флагом, и это уже не призовое дело, а война, и за это с него спросит не стряпчий.

— А бумага Гордона?

— А бумага Гордона остаётся при нём, — сказал Эдриан. — Она действительна. Только предъявлять её надо в суд, а суд над судном под