Смола и бумага - Cinder
Я сидел у костра и впервые за год чувствовал, как с меня физически сходит вес, которого я не замечал, пока он лежал.
А потом Эдриан сказал вторую половину, и сказал он её тем же ровным голосом.
— И с этого дня, Мастер, вы пират.
Цена разложилась на четыре столбика, как в июне, и столбики я писал в ту же ночь, и писал их при фонаре, и ни в одном из них опять не стоял я один.
Порты. Ни один порт этой короны мне больше не открыт — ни этот город, ни Жемчужный, ни все остальные, какие тут есть. Я не смогу войти, не смогу взять груз, не смогу продать, не смогу починиться. Я год пытался получить право входить и сейчас сам от него отказываюсь, и отказываюсь навсегда: флаг меняют раз.
Люди. Одиннадцать человек, которые пойдут на нём, с этого дня не команда без бумаг, а команда под чужим флагом. Это лучше: за флагом стоит корона, и вешать их уже нельзя просто так. И это хуже: если их однажды возьмут военные этой короны, их возьмут не как находку, а как врага, и разговор будет короче.
Форт. Сто девяносто четыре человека, которые живут в двух сутках отсюда и которых губернатор год назад уже пытался убить. Они и так под Кезайей. Но пока у них на берегу не было ничего, кроме стены, они были просто люди в форте. Теперь у них будет корабль под флагом, и это делает их не людьми в форте, а базой.
И четвёртое. Генри. Семнадцати лет, с договором ученичества в кармане, с местом для подписи и сроком до первого августа, который истёк четыре месяца назад. Он выбрал в июне, выбрал сам и по своей причине, и я тогда записал его причину и считаю её хорошей. Но выбирал он между ремеслом и кораблём без бумаг, а теперь выбор у него будет другой, и этого выбора ему никто уже не предложит.
Я писал это при фонаре и под конец записал одну строчку, которую тут приведу целиком: «Я год отказывался за других. В этот раз спрошу».
Спрашивал я утром, у котла, при всех.
Я прочёл им то же, что написал ночью, все четыре столбика, и прочёл, ничего не пропустив. Про порты. Про то, как берут команду под чужим флагом. Про форт. Я говорил минут пятнадцать и в конце сказал, что решение моё, но что я его не приму, пока не услышу каждого, и что если кто хочет уйти — «Королева Виктория» стоит в бухте и уйдёт через два дня.
Молчали после этого долго, и я за это время успел обойти глазами каждого и ничего ни по одному лицу не понять.
Первым заговорил Сэм, и заговорил он не за себя.
— Мастер, я за своих отвечу сразу, а потом за себя, — сказал он. — Моих осталось шесть. Я с ними три недели назад говорил, когда вы нам всё читали про суд и про находку, и двое после того разговора ушли, и вы их не держали. Эти шесть остались тогда. Сейчас изменилось что? Было — вешают. Стало — стреляют. Мастер, для матроса это не выбор, это погода.
— Это их слова или твои?
— Их, — сказал Сэм. — Я вас не обманываю, я у них спрашивал. А теперь моё. — Он помолчал. — Я тридцать лет вожу чужой груз под чужим флагом, и флаг меня никогда не спрашивал. А тут меня спросили. Я пойду.
Кларк на всё это дело потратил шесть слов и ни одним больше.
— Я этот борт зашивал. Куда он, туда я.
Ливси спросил, будет ли на новом флаге что-нибудь, что надо резать, и, услышав, что нет, сказал, что тогда он не возражает. Я до сих пор не знаю, шутил он или нет.
Уилл не сказал ничего. Он посмотрел на Сэма, Сэм кивнул, и он кивнул тоже.
Ноллан спросил, сможет ли его брат уйти, если захочет.
— В любой день, — сказал я.
— Тогда и я остаюсь, — сказал Ноллан.
Эмброуз выслушал всё до конца, помешал в котле и сказал:
— Мастер, я ваш повар. Повара в судовой роли есть у всех. У пиратов тоже.
Генри ответил последним и ответил не словами.
Он вытащил из-за пазухи сложенный вчетверо лист — тот самый, хорошей плотной бумаги, с полями и с местом для двух подписей, с его именем, выведенным писарем с лёгким нажимом на первой букве, — развернул его, посмотрел на имя и положил в костёр.
Он не сказал при этом ни одной фразы, и я у него потом ни разу не спросил.
Флаг Кезайя снял со своей собственной мачты, и я этого не ожидал совершенно.
Я думал, что будет бумага, номер и, может быть, какая-то церемония, и бумага действительно была — Эдриан писал её два часа, и в ней стояли длина, ширина, тоннаж шестьдесят, три мачты, имя «Индевор» и имя владельца, и владельцем был записан Кезайя, потому что меня в книгах по-прежнему нет. Я это подписал как мастер-строитель, и это была первая бумага в этом мире, под которой я подписался не должником.
А флага запасного он с собой не привёз.
Он велел спустить тот, который стоял у него на «Королеве Виктории», и принёс его в шлюпке сам, свёрнутым.
Он был старый, и первое, что я почувствовал, когда взял его в руки, — что он тяжелее, чем должен быть. Он выгорел по верхней шкаторине, он был штопан в двух местах — крупными стежками, не женской рукой, — и он пах дымом и солью так, как пахнет вещь, которая три года висела над палубой.
— Этот ходил со мной девять лет, — сказал Кезайя. — Новый я себе сделаю.
Мы подняли его в