Смола и бумага - Cinder
Парус увидел Сали.
Он сидел на бушприте, как сидел с самого спуска, и в половине пятого поднялся, сделал круг над кораблём и сел на фока-рей рядом с Уиллом, и Уилл потом сказал, что он при этом молчал.
— Парус! — крикнул Ноллан с салинга через минуту. — На юге!
Сэм отдал румпель Генри и полез наверх со своей трубой.
Он смотрел минуты три, и за эти три минуты на палубе никто не произнёс ни слова.
Я стоял под мачтой, задрав голову, и считал, сколько у нас людей, сколько у нас оружия и сколько шансов, и считал я быстро и получал плохо: одиннадцать человек, из них матросов шесть, восемь мушкетов, два пистолета, шесть бочонков пороха и ни одной пушки.
Сэм спустился на палубу и сложил трубу.
— Он шёл на запад, — сказал Сэм.
— И?
— И повернул, — сказал Сэм. — Мастер, он нас увидел и повернул. Я видел, как он брасы перекладывал.
— Может, ему туда и надо.
— Ему туда не надо, — сказал Сэм. — Он идёт на нас, и он идёт быстрее нас, и к утру он будет тут.
— Ты его знаешь?
Сэм посмотрел на юг, потом на бизань-гафель, где хлопал штопаный флаг Кезайи, которому сегодня исполнилось шесть часов на этой мачте.
— Я его знаю, — сказал Сэм. — «Персиваль». Бриг, двенадцать пушек, губернаторская служба. Мастер, он один не ходит. Он ходит впереди.
— Впереди чего?
— Вот это мы к утру и узнаем, — сказал Сэм.
Глава 25
Первая ночь
Темнота пришла в семь, и до темноты мы успели сделать ровно одну полезную вещь: мы посчитали.
Считали мы с Сэмом на корме, на крышке светового люка, которого у нас нет, — на доске, положенной на два бочонка, — и считали при фонаре, и цифры были такие.
«Персиваль» шёл за нами с юго-востока и за два часа отыграл у нас полторы мили. Значит, он идёт быстрее нас узла на полтора. Сэм дал ему восемь, нам — шесть с небольшим, и сказал, что ночью он нас не потеряет: мы под всеми парусами, парусина новая и в луне она белая, как простыня.
До форта оставалось тридцать две мили, и это пять часов его хода и семь наших, и из этой разницы вытекало всё остальное.
— Он нас догонит в три-четыре утра, — сказал Сэм. — Милях в восьми от форта.
— И что в три-четыре утра?
— А в три-четыре утра он нас окликнет и велит лечь в дрейф, — сказал Сэм. — Мы ляжем или не ляжем, и дальше начнётся то, что начнётся.
Я спросил, что бывает с теми, кто не ложится, и спросил я это ровным голосом человека, уточняющего условие задачи.
— Один выстрел под нос, — сказал Сэм. — Потом в корпус. Мастер, у него двенадцать пушек и сорок человек, и он военный. У нас одиннадцать человек, восемь мушкетов и ни одной пушки, и я вам как боцман скажу: драки тут нет. Тут есть или уйти, или лечь.
Эдриан сидел тут же, на бочке, и слушал нас, не перебивая, минут десять.
— Лечь нельзя, — сказал он.
— Почему?
— Потому что он уже видел флаг, — сказал Эдриан. — Если бы вы шли без флага, вас бы взяли как находку: судно, пустое, бумаг нет, и через два месяца призовой суд. Это два месяца и это деньги. А вы под патентом другой короны. Это не находка, Мастер. Это неприятель. Он вас не поведёт в порт, он с вами разберётся на месте и потом напишет рапорт, в котором всё будет правильно.
— Он спросит, чьи мы?
— Он не спросит. Он прочитал, — сказал Эдриан. — Мастер, вы девять часов под флагом. Вы думали, у вас будет время привыкнуть?
Вот этого я действительно не думал, и не думал ни одного раза за все те двое суток, пока решал.
Я год считал цену флага четырьмя столбиками и в каждом столбике писал слова «порты», «люди», «форт» и «Генри», и ни в одном из четырёх я не написал слово «завтра». Я считал, что получаю защиту: корона за спиной, не находка, война, спросит не стряпчий. Всё это верно. Только я не посчитал, с какой стороны эта защита начинает работать первой.
Корона за спиной — это ещё и мишень на борту, и мишень эта поднимается на гафель в ту же минуту, что и защита.
Ночь была ясная, с луной в три четверти, ветер держался ровный норд-ост, и мы шли полным бакштагом под всеми девятью парусами, и за всю ночь ни с одним из них не пришлось ни подобрать, ни перебрать.
Сэм расписал вахты, и в вахте было по четыре человека, и первую взял он сам. На румпеле стоял Ноллан. Уилл и Кларк сидели на баке. Ливси спал на палубе, укрывшись парусиной, и палка его лежала у него под головой. Эмброуз в двенадцать принёс наверх горячее, не спросив, и обошёл с котлом всех, включая меня.
Это была самая тихая ночь за год и при этом самая шумная, и обе эти вещи я понял в первый же час.
Я год жил на камне, где в темноте было слышно только ветер в кустарнике. Здесь был слышен корабль. Он разговаривал всю ночь, и к этому я не был готов: вода шла вдоль борта ровным низким шумом, рангоут работал и скрипел в трёх местах, причём каждое место скрипело по-своему, трос у фока-шкота постукивал о планширь, и где-то в корме, под настилом, что-то время от времени ухало — я потом два дня искал, что, и нашёл: незакреплённый балластный камень в двадцать третьем отсеке.
Я ходил по палубе от носа к корме и обратно и слушал его, и мне ни разу за эту ночь не пришло в голову лечь.
Строчка