Смола и бумага - Cinder

А потом он заговорил, и заговорил чужим голосом. Тем самым хриплым, с нажимом на второе слово, которым он в январе выдавал команды над моей моделью и которым в июле сказал «девяносто шесть футов, и ни дюймом меньше».

— «Чего не знаю — не совру», — сказал Сали чужим голосом.

И следом, другим голосом — тоже чужим, но совсем не похожим: тише, ровнее, с длинным гласным:

— «Что знаю — покажу».

И опять первым:

— «Теперь правильно».

Я стоял, не шевелясь, и держался за ванту, и у меня при этом очень отчётливо звенело в ушах.

— Сали. Кто это говорил?

— Первый — он, — сказал Сали, и это был уже его собственный голос, и он был сиплый. — Второй — мастер. А «теперь правильно» говорил он, и это он говорил всегда и всем.

— Он — это Дрейк.

— Он, — сказал Сали.

— А мастер?

— Мастер с клеймом, — сказал Сали. — Я не знал его имени. Их никого не звали по имени, их звали по клейму. Мастер.

Он помолчал и добавил:

— Как тебя.

Говорил он минут двадцать, и говорил не по порядку, кусками, возвращаясь и повторяясь, и я его не торопил и не задавал ни одного вопроса, пока он не останавливался сам и не ждал, чтобы спросили.

Он помнил зал, и помнил он его подробнее, чем помню я сам после месяца с фонарём.

Он помнил, что сидел там на колышке в правой стене, и колышек был третий от входа, и под ним стояли лекала. Он помнил запах лампы — не фонаря, а открытой лампы на жире, — и что в зале от неё было темно по углам. Он помнил человека, который сидел на полу и выбивал зубилом чёрточки в сетку, и помнил, что человек этот работал молча, а над ним стоял его хозяин и чертил по пыли палкой.

— Он говорил, что так никто не делает, — сказал Сали. — Мастер говорил: так не делают. А он говорил: будут.

— Что будут?

— Так делать, — сказал Сали. — Он говорил: через сто лет так будут делать все, и я хочу, чтобы потом нашли и увидели, что я тут был первый.

Я стоял, держался за ванту и видел перед собой стену с двадцатью тремя сечениями, выбитыми на палец глубиной, и сетку на полу, и столбец множителей — один, четыре, два, четыре, два, четыре, один.

И вот тут у меня сошлось то, чего я в июле не понял совсем. Он вырубил это не для корабля.

Он вырубил это для того, чтобы нашли. Он знал, что не достроит — знал, судя по словам Сали, задолго до того, как перестал, — и оставил не чертёж, а подпись, и подписался он в конце базовой линии двумя буквами, которые на всей этой стене из ста восьмидесяти четырёх чисел были единственным, что я прочёл сразу и без труда.

— Сали. А пещера?

Он не ответил.

— Сали. Ему в пещере дали две вещи. Генри мне это рассказывал у костра в первую неделю, как сказку. Он тебе говорил, какие?

Сали переступил лапами на моём плече, и переступил он так, как переступает человек, который собирается с духом.

— Говорил, — сказал он. — Один раз. Он тогда пил три дня.

— Какие?

— Первую я помню, — сказал Сали. — Он сказал: мне дали считать. Он сказал это так: «мне дали считать, и теперь я вижу, где у вещи слабое место, и это стоит дороже всего, что я взял за двадцать лет».

Я стоял и очень старался дышать ровно, и, по-моему, у меня это получалось плохо.

— А вторая?

Сали молчал долго.

— Сали. Вторая какая?

— Мастер, — сказал он, и голос у него сел совсем. — Я не хочу это вспоминать.

— Сали.

— Я не хочу, — сказал Сали. — Я шесть лет сидел в темноте в клетке, и я всё забыл, и мне было хорошо. А теперь я помню зал, и колышек, и лампу, и как он чертил палкой по пыли. И я помню, что он мне сказал про вторую. И я не хочу это вспоминать сегодня.

Я замолчал и молчал долго. Я стоял с попугаем на плече в половине четвёртого ночи, на палубе корабля, который я построил, и за кормой у меня шёл военный бриг с двенадцатью пушками, и я очень хорошо понимал, что настаивать сейчас — значит сломать единственного свидетеля, который у меня есть, и сломать его насовсем.

— Хорошо, — сказал я. — Не сегодня.

— Не сегодня, — сказал Сали.

Потом он добавил одну вещь, и добавил её сам, без всякого вопроса с моей стороны, и из всего сказанного им в ту ночь эта была худшая.

— Мастер. Он не достроил.

— Я знаю. Мне это написали.

— Он очень хотел, — сказал Сали. — Он девять лет хотел. Он для этого и держал мастера. — Сали помолчал. — Он не достроил, и я при этом был, и вот этого я тоже пока не хочу.

Щепку я достал перед рассветом, стоя у бизань-мачты один. Она лежала у меня в кармане рубахи с утра триста семьдесят восьмого дня, и я её за сутки потрогал четыре раза. Я достал её, посмотрел на неё в лунном свете — серая, гладкая, тёмная с одного конца, отполированная детской рукой за лето, — и положил обратно.

Тим в сентябре сказал: он не ходит. Я сказал: он пойдёт. Тим сказал: тогда отдадите обратно, — и пошёл смотреть корабль, и это был весь наш разговор, и за год лучше со мной никто не разговаривал.

До форта оставалось двадцать шесть миль, и за ночь он не стал ближе ни на одну.

Рассвело в половине шестого, и рассвело быстро, как всегда рассветает в этих широтах: четверть часа на всё, от первой серости до полного дня.

«Персиваль» стоял с юго-востока в двух милях, и в