Смола и бумага - Cinder

Я в тот момент стоял у бизань-мачты, держался за ванту и смотрел на юго-восток, где в лунной мгле час назад видели огонь — не фонарь, а отсвет, и Сэм сказал, что это у него кто-то вышел с лампой на палубу, и что это ничего не значит, кроме того, что он там.

'Первый переход начат. Задание закрыто окончательно.

Награда: удержанное возвращено. Разово'.

Я прочитал это два раза, и на втором разе меня взяло, и взяло так, как меня не брало ничего и никогда.

Я вот тут должен написать подробно, и мне придётся: это единственное место за весь год, которое я не могу описать числами.

Это пришло не как радость. Радость я знаю: она тёплая и она про сейчас. Это пришло как возвращение долга, который накопился за шестнадцать месяцев, — и пришло всё сразу, одним платежом, в одну минуту, и каждая вещь в нём была своя, отдельная, с лицом и запахом.

Вода, пошедшая по трубе в форте под дождём, в ту ночь, когда двести человек ловили её во всё, что держит воду, и орали во дворе.

Крыша над казармой и шестьдесят спящих под ней. Ворота, которые запираются изнутри, и деревянная собачка на засове, которую сделал Генри и которой Кезайя поднимал и опускал четыре раза.

Последняя рыбина на сто восемнадцатом дне и тринадцать человек, стоящих молча на террасе перед вещью, у которой ещё нет ни одной доски и уже есть форма.

Нитка смолы, щёлкнувшая на холодном камне. Корпус, вышедший на воду и севший ровно по черте, которую я провёл углем в июле, — и я, стоящий в воде по колено в двадцати шагах и не делающий ничего.

Румпель, стоящий по центру в руке Сэма. Всё это пришло ко мне на корме идущего корабля в половине второго ночи, и пришло одновременно, и было оно такой силы, какой у меня в жизни ничего не было.

Меня сложило пополам, и сложило буквально, и я этого не ожидал ни на одну секунду.

Я сел на палубу — не опустился, а сел, поскольку ноги перестали держать, — и просидел так, по моим прикидкам, минуту с небольшим, и всё это время я очень старался не издавать звуков и, кажется, не издавал.

Потом это ушло, и ушло без всякого перехода. Ушло оно ровно так же, как пришло, — целиком и за один раз, — и я остался сидеть на палубе своего корабля, и всё было на месте: вода шумела, рангоут скрипел в трёх местах, камень ухал в двадцать третьем отсеке. И я был совершенно спокоен.

Генри нашёл меня минут через пять, и нашёл он меня в самом неудачном положении, в каком можно найти человека, который тут за всё отвечает.

Он подошёл с бака, увидел, что я сижу на палубе у бизань-мачты, и остановился.

— Мастер?

— Всё в порядке.

Он постоял. Потом подошёл, сел рядом, спиной к мачте, и не сказал больше ни одного слова, и просидел так со мной, пока я не встал сам.

За год он научился очень многому: размечать по рейке лучше меня, вести участок, называть свою ошибку при шестерых и молчать правильно. А вот это — сесть рядом и не спросить — было, пожалуй, лучшим из всего.

«Разово» — вот слово, которое я потом разбирал до рассвета, и разобрал я его в три приёма, и каждый приём был хуже предыдущего.

Эта Система ни разу за шестнадцать месяцев не сделала ничего бессмысленного. Она не наказывает и не поощряет: она начисляет и удерживает, и когда срок вышел, она удержала штраф и написала про это строчкой. А сейчас она закрыла задание и вернула удержанное.

Один раз. На минуту. В половине второго ночи, за два часа до того, как нас догонит военный бриг.

Я сначала решил, что это жестокость, и сидел с этой мыслью минут десять. Потом понял, что это не жестокость, а хуже.

Это расчёт, и расчёт очень хорошо сделанный.

Я шестнадцать месяцев не знал, чего именно у меня нет. Я год замечал, что каждая готовая вещь выходит у меня на размер меньше, чем должна, и честно записывал это как усталость. Теперь я знаю, какого размера она должна быть. Я это подержал в руках одну минуту, и я теперь буду знать это всегда, и всё, что я построю дальше, я буду сравнивать с той минутой.

Награда, которая делает человека работоспособнее на годы вперёд.

Я не знаю, кто это придумал и для чего, и, кажется, не хочу знать, и на этом я ту ночь про Систему думать перестал.

Сали спустился с бушприта в третьем часу ночи, и спустился он сам.

Он просидел там с девятого сентября, с того дня, как корпус вышел на воду, — на самом конце, над водой, — и за эти недели никто ни разу не видел, чтобы он оттуда уходил дольше чем на еду. В третьем часу ночи он прошёл по бушприту назад, лапами, не взлетая, перешёл на палубу и поднялся ко мне на корму.

Сел он не на планширь и не на бочку, как садился весь этот год: он сел мне на плечо, всем своим весом, чего не делал с прошлой весны.

— Мастер.

— Что?

— Скажи ещё раз, — сказал Сали.

— Что сказать?

— Что ты сказал на киле, — сказал Сали. — В сентябре. На песке.

Я это помнил наизусть, потому что записал в тот же вечер, и эта запись была последней в прошлом году.

— «Что знаю — покажу», — сказал я.

— Да, — сказал Сали. — А ты?

— «Чего не знаю — не совру».

Сали замолчал, и молчание это было не то, в котором он не помнит.

Он просидел у меня на плече, не двигаясь, секунд сорок, и я чувствовал, как у него под лапами идёт дрожь —