Доктор-попаданка. Без права лечить - ЮЭл

Прямолинейность этой женщины мне определенно нравилась.

— Уже поняла, — ответила я. — Все потому что женщина должна быть глупой.

Она сцепила пальцы перед собой.

— Все с точностью наоборот. В нашем мире женщинам запрещено лечить. А это значит, что она должна быть достаточно умной, чтобы никому не показывать свои знания.

Я откинулась на спинку стула и несколько секунд смотрела на неё молча. Внутри не дрогнуло почти ничего. Удивление? Нет. Скорее мрачное узнавание. История человечества, каким бы ни был мир, с болезненной настойчивостью повторяет одни и те же глупости. Вопрос только в том, с кем приходится бороться в этот раз.

— Запрещено на каком основании? — спросила я.

— На основании решения гильдии и утверждённого закона. Женщина не имеет права заниматься медициной. Не имеет права учиться этому, преподавать, исследовать, практиковать. Она не допускается в учебные заведения. Не получает разрешения. Не сдает экзамены. Не может вступить в гильдию. Всё, что ей дозволено, — ухаживать за домашними, подавать воду, полотенца, бинты первой необходимости и молиться.

Я невольно хмыкнула.

— Молитва, конечно, очень полезна при сепсисе.

Виола, кажется, едва удержалась, чтобы не улыбнуться. Наставница же спокойно продолжила:

— Любая женщина, замеченная за лечением, вызывает подозрение. Если она сумела сделать то, что не смогли официальные лекари, подозрение усиливается. Если при этом люди начинают говорить, что она «видит болезнь», «чувствует кровь», «знает, как спасти», её называют ведьмой. А ведьма в законе стоит рядом с еретиком.

— То есть любая компетентность, выходящая за пределы кухонных советов, здесь приравнивается к колдовству, — подытожила я.

— По сути, да.

— Удобно. Если специалист неудобен, его можно просто объявить нечистым.

Она не отвела взгляда.

— Именно поэтому нас и пришлось прятать.

Я поймала это «нас» и чуть склонила голову.

— Нас?

На этот раз ответила не она, а женщина у окна.

— Ты не настолько особенная, чтобы мир изобрёл отдельный способ расправы исключительно для тебя.

Голос у неё оказался низкий, спокойный и совсем не ленивый, как можно было бы подумать по её позе. Я медленно повернулась к ней. Она наконец оторвалась от окна и посмотрела прямо на меня. Лицо у неё было красивое, но не мягкое. Одна из тех женщин, что невозможно забыть не из-за красоты, а из-за силы, которая в нём читается.

— Значит, не я первая, — сказала я.

— И точно не последняя, — ответила она.

Наставница за столом продолжила, будто передавая ход разговора обратно себе:

— Мы были против того, что наши попытки помочь близким называли ересью. Против того, что женщин судят за знания, опыт и желание не дать ребёнку умереть от жара, мужчине — от заражения, женщине — от родов. Нас называли по-разному. Знахарки. Ведьмы. Отравительницы. Иногда — просто сумасшедшие. Но итог почти всегда один и тот же.

— Костёр? — выдвинула предположение.

— Костёр, — подтвердила она.

Я несколько секунд молчала. С точки зрения исторических документов, ничего нового. Старинный, проверенный способ. Сначала связать руки, потом обвинить в беспомощности.

— Забавно, — произнесла я наконец. — Первые, кто лечил в любой семье, всегда были женщины. Сидел у постели ребёнка, варил отвары, промывал раны, принимал роды, пытался понять, какая трава снижает жар, а какая останавливает кровь. Но стоило превратить знание в ремесло и ремесло в власть, как оказалось, что женщины внезапно ничего не понимают.

Наставница чуть приподняла брови, а та, что стояла у окна, снова едва заметно улыбнулась.

— Ты быстро схватываешь, — сказала она.

— Просто история любит повторяться, даже если меняются названия государств и фасоны платьев.

Несколько секунд в комнате стояла тишина. Потом я перевела взгляд с одной на другую и задала вопрос, который с самого начала жёг мне язык:

— Вы меня спасли. Но зачем-то заперли. Почему?

Наставница медленно выдохнула.

— Мы не знали, кто ты, — ответила она. — И не знаем до конца до сих пор. Женщина, которую Леонард Грейвис не убил на месте, — это уже повод задуматься.

— Он и не собирался меня убивать там же, — сказала я, вспоминая его взгляд в камере. — Ему нужны были ответы.

— Обычно он не ищет ответов там, где закон требует действовать, — возразила наставница.

Я чуть повела плечом.

— Может, решил поиграть. Мужчины любят охоту.

— Это не касается Леонарда Грейвиса, — снова вмешалась женщина у окна. Теперь она уже не смотрела наружу. Весь её интерес был направлен на меня. — Он не из тех, кто получает удовольствие от преследования. Но всегда доводит начатое до конца. Если он пришёл за человеком, человек либо оказывается в его руках, либо умирает по дороге.

— Прекрасная характеристика, — сухо заметила я. — Люблю целеустремленных людей. В особенности мужчин. Вот только сейчас это больше минус, чем плюс. Поэтому вытекающий вопрос — какие у меня шансы?

Наставница открыла рот, но я уже поднялась и перевела взгляд на женщину у окна.

— Если всё так, как вы говорите, — произнесла я, не отводя глаз, — если по моему следу идёт человек, который не бросает дела на полпути, тогда хотелось бы получить ответ от опытного лидера.

Я намеренно не договорила, давай им додумать, что от меня не укрылась маленькая игра с подменный ответственным, которую они разыграли. Женщина улыбнулась и выдала.

— Ты умна.

Она подошла ближе, не торопясь, и остановилась так, чтобы свет лампы лёг на её лицо целиком. Безмятежность исчезла. Передо мной стояла не усталая наблюдательница и не случайная соратница, а человек,

— Тогда задавай, — сказала она.

— Какие у меня шансы выжить, если за мной пущен столь опасный, как вы говорите, следопыт?

— Мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы ты выжила, — сказала она. — Но всё остальное будет зависеть от твоей полезности.

Я чуть приподняла бровь.

— Полезности?

— Да.

— Это звучит как очень вежливая форма шантажа.

— Это и есть шантаж, — спокойно ответила она. — Только честный. У нас нет ни лишних ресурсов, ни времени, ни причин спасать тех, кто не способен принести пользы в ответ. Мы не гильдия, не церковь и уж точно, не государство. Мы не можем позволить себе роскошь прикрывать красивыми словами то, что оплачивается жизнями.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается интерес и уважение.

— Вы какая-то оппозиция? — спросила я. — Тайный орден? Подполье? Или кружок недовольных, которым надоело смотреть, как мужчины играют в медицину?

Уголок её губ дрогнул.

— Тайный орден, — сказала она без тени пафоса. — Мы тайно занимаемся тем, что спасаем чужие жизни, пока гильдия плодит законы и решает, кому жить, а кому умирать. Мы вытаскиваем тех, кого