Измена. Я не буду с тобой - Ева Соколовская

— Извините, — шепчу я в пустоту салона. — Извините.

И правда, куда?

В зеркало заднего вида смотрю на себя. Глаза пустые, лицо серое, губы закушены до крови.

За стеклом обычный городской день. Март, солнце, лужи, грязь, люди спешат по своим делам. У них все нормально. У них мужья не гуляют по набережным Саратова, когда должны сидеть в глуши с больной теткой.

Зеленый. Газ. Тормоз. Снова зеленый.

Я еду на автомате. Тело знает дорогу домой лучше, чем мозг. Поворот, еще поворот, дворы, знак "кирпич", я его наизусть выучила, всегда здесь объезжаю.

В голове каша.

Это был он.

Я не могла ошибиться. Ветровка, походка, этот его смех... Я сто раз видела этот смех. Утром, когда я шучу про его носки. В постели, когда я щекочу ему пятки.

Вчера.

Вчера он прислал мне фото из "глуши". А сегодня я вижу его в Саратове. Как?

Телефон не ловит, говоришь? Пришлось идти черт знает куда, чтобы скинуть фото, говоришь?

Врет.

Торможу у подъезда и глушу двигатель. Сижу, смотрю в лобовое стекло, а перед глазами стоит рябь, как тогда на экране.

И в этой ряби снова он. Его рука на ее талии. Его улыбка ей. Его пальцы, поправляющие ее волосы.

Кольцо снял, чтобы не мешало, наверное. Чтобы она не видела. Чтобы никто не видел.

Вылезаю из машины. Поднимаюсь на лифте, одна в кабине, и это хорошо. Потому что если бы кто-то вошел, увидел бы мое лицо и вызвал бы скорую.

Квартира встречает тишиной.

Наша квартира. Двухкомнатная, с диваном, который мы собирали вместе и поругались тогда из-за какой-то дурацкой заглушки. А потом, также бурно на этом диване и помирились. С фотографиями на стене: наша свадьба, наша поездка в Питер, наш первый Новый год здесь. Я тогда после газированного напитка уснула прямо под елкой, а он тащил меня в спальню на плече.

Сбрасываю ботинки в коридоре, прохожу в комнату и падаю на диван.

Тут до меня доходит.

Тетка.

Если он не в Саратове у тетки... если он вообще туда не ездил...

Сажусь.

Сердце снова начинает колотиться как сумасшедшее.

У меня же есть ее номер. Стас дал его когда-то, на всякий случай.

Вскакиваю, лезу в телефон. Контакты. “Т”. Тетя Поля.

Палец зависает над экраном.

А если он там? Если я сейчас позвоню, а она скажет: "Он только что вышел за хлебом"? Тогда я сумасшедшая истеричка, которая придумала себе измену из рябящего телевизора. Скажу, что ему не прошел звонок, да?

Да плевать, что я скажу! Мне нужно знать, в деревне ли мой муж или я уже дырявлю рогами потолок?

Вот если его там нет...

Нажимаю.

Нажимаю кнопку. Гудок. Второй. Третий. В ушах пульсирует кровь, кажется, перепонки сейчас лопнут.

— Алло? — голос старушечий, дребезжащий.

Я на секунду теряю дар речи. Сглатываю сухой ком. Говорю на одном дыхании, стараясь звучать буднично:

— Здравствуйте, теть Поля. Это Марта, жена Стаса. Извините за беспокойство. Я просто... звоню ему, а связи нет. Волнуюсь. Он как там? С памятником помогает?

Пауза. В этой паузе я успеваю умереть несколько раз.

— Какой Стас? — тетка звучит искренне растерянно. — Стасик? А он разве должен был приехать?

Внутри все просто обрушивается вниз. Черная дыра в груди всасывает в себя остатки воздуха.

— Ну... да, — мой голос становится тонким, детским. — Он сказал, поехал к вам. Дяде Коле памятник ставить. Сказал, уехал четыре дня назад...

— Деточка, — перебивает она. — У меня тут связи и правда нет, я вот к почте вышла, назад иду. А Стасик... не было его да и не ждала я. Он в том году звонил, обещал выбраться, но чтобы сейчас... Да и памятник мы Коле еще в том августе поставили. Кому ж теперь ставить-то?

Я молчу.

В том году звонил.

Воздух в комнате закончился совсем. Я пытаюсь вдохнуть и не получается.

— Деточка, ты слышишь меня? — тетка уже тревожится. — Але! Связь пропадает, наверное... Ты скажи Стасу, если объявится, пусть позвонит мне. Скучаю я по нему. А то все дела, дела...

— Спасибо, — выдавливаю я. — Простите. Всего доброго.

Кладу трубку и сижу истуканом.

Минуту. Две. Пять.

Смотрю в одну точку на стене. Там обои чуть отошли в углу, мы все собирались подклеить, но руки не доходили. Стас говорил: "Да потом, Март, не горит".

Не горит.

Все у него не горит.

Кроме его любовницы.

Внутри становится так пусто и звонко, будто из меня разом выкачали все внутренности.

Тело при этом как будто весит тонну. Пытаюсь пошевелить рукой, но пальцы не слушаются, они будто чужие.

Воздух в комнате застывает, превращается в плотный кисель, который невозможно протолкнуть в легкие. Вдох и горло режет, будто я глотаю битое стекло.

Меня начинает колотить. Сначала мелко, в кончиках пальцев, а потом дрожь идет выше, в плечи, в челюсть. Зубы начинают выстукивать дробь.

Я обхватываю себя руками, сжимаю плечи так, что ногти впиваются в кожу через ткань блузки, но не могу остановиться.

Восемь лет.

Каждое утро я варила ему кофе.

Каждую пятницу мы выбирали фильм.

Я знала, как он морщит нос во сне и какую сторону подушки любит. Я верила ему больше, чем себе.

Верила в эту “глушь без связи” до которой он не доехал, в эту “больную тетку” которой он звонил “в том году”, в этот “памятник” который поставили в “том августе”.

Встаю, не помня себя иду в спальню. Ложусь лицом в подушку.

И ору.

Я не знаю, как это звучит со стороны. Наверное, как вой раненого зверя. Я давлюсь подушкой, но звук все равно вырывается наружу, он глухой, низкий, страшный. Я ору в эту дурацкую подушку в цветочек, которую мы покупали вместе, и думаю о том, что он тогда еще сказал: "Цветочки — это так по-женски, тебе пойдет".

Ору и не могу остановиться.

В груди разрывается что-то. Не сердце, сердце уже вынули и растоптали где-то там, в Саратове. На этой долбанной набережной.

Разрывается то, во что я верила восемь лет.

Вся моя жизнь, собранная по кусочкам: знакомство, первое свидание, его предложение в парке под дождем, наша свадьба, наш первый год, наши ссоры, наши примирения, его "спокойной ночи" каждый вечер, его "скучаю" в сообщениях...

"Скучаю. Тут глушь, даже связи нет. Чтобы тебе скинуть, пришлось идти черт знает куда".

Далеко ты ходил, Стас?

К ней ходил? К той, с длинными волосами и дурацкими серьгами?

Ору в подушку так, что