Демон моих снов - Kris Bler

Морана проснулась в холодном поту, ещё до того, как за окном прокричал первый петух. В мансарде было темно, только слабый свет луны пробивался сквозь узкое окно, прорезанное в толще старой каменной стены. Она села на постели, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось слишком быстро, слишком громко — кто-то звал её по имени и не успел замолчать.

Он опять снился.

Она не помнила лица. Но помнила голос — глубокий, низкий. Он коснулся её затылка холодом зимнего ветра, проникая не в уши, а глубже: в позвоночник, в низ живота, где рождается непонятная дрожь. Он произнёс её имя — тихо, почти невесомо.

— Мора…

Она повторила это слово беззвучно, одними губами. Собственный голос показался чужим. Губы обожгло — она прикоснулась к тому, чего не должно быть в этом мире.

В мансарде пахло сыростью и сухими травами, которые мать развешивала под потолком. Узкая кровать застелена старым одеялом. В углу — стол, заваленный пергаментами, кусками угля и огарками свечей. Стены неровные, кое-где в трещинах, через которые по ночам пробивался ветер. Это был её мир — тесный, холодный. Единственное место, где она могла рисовать то, что не смела показать другим. То, что приходило во сне и не хотело уходить на рассвете.

Она встала, накинула льняную рубаху, подошла к столу. Ей был двадцать один год, но усталость от бессонных ночей залегла под глазами, сделала лицо бледным, почти прозрачным. Светлые, почти белые волосы — густые, непослушные — рассыпались по плечам, спутанные после сна. Она не заплетала их на ночь, и теперь они падали на лицо, закрывая голубые глаза — холодноватого оттенка, какой бывает у зимнего неба перед снегопадом.

Одевалась она просто: льняная рубаха до середины бедра, поверх — старенькое серое платье из грубой шерсти, затёртое на локтях и подоле. Единственным украшением служил тонкий кожаный шнурок на шее с маленьким серебряным кулоном — отцовский подарок, с которым она не расставалась. Пальцы тонкие, с въевшейся в подушечки угольной пылью — сколько ни мой, до конца не отмывалась.

Уголь лежал там, где она оставила его вчера. Всегда холодный. Но пальцы всё равно тянулись к нему. Это была единственная нить, связывающая её со снами. Она не должна была рисовать. Каждое утро давала себе слово: «Не рисуй. Спрячь. Выброси». Но пальцы сами тянулись к шершавой поверхности пергамента. Кто-то невидимый вкладывал уголь в её руку и ждал.

Она начала водить по бумаге. Сначала — пальцы, сжимающие край обрыва. Тонкие, почти прозрачные, с тёмными прожилками. Она не знала, чьи это пальцы, но рисовала их так, будто держала в своих. Дальше — изгиб спины, лопатки в напряжении. Человек готовился к прыжку. В бездну. Или к полёту. Она не знала. Она просто рисовала то, что видела во сне. И только потом добавила тени — они падали не вниз, а вверх, словно свет шёл из-под земли. Тени тянулись к потолку, извивались, и на концах их были едва заметные искры — почти гасли, но не гасли. Кто-то дышал на них.

Она рисовала его уже месяц. Каждую ночь он являлся ей — то в поле, то на пустой дороге, то прямо у кровати. Она не знала, кто он. Не знала, существует ли он на самом деле. Но каждое утро просыпалась с дрожью в пальцах и снова брала в руки уголь. Он требовал запечатлеть себя — и она не могла сопротивляться.

Внизу послышался голос матери — тихий, с надрывным кашлем:

— Морана… иди завтракать… пока хлеб тёплый…

Морана вздрогнула, быстро свернула пергамент и сунула его под половицу, где лежали десятки таких же рисунков. Десятки попыток нарисовать того, кого она не могла вспомнить. Она вытерла пальцы о рубаху, поправила спутанные волосы и спустилась вниз, стараясь ступать бесшумно.

--

В маленькой комнате пахло травами, дымом и чуть пригоревшей кашей. Мать, Элинор, сидела у очага, укутанная в старый шерстяной платок. Её руки, обожжённые копотью и сухими стеблями, дрожали, когда она помешивала кашу в чугунке. Она цеплялась за ложку, как за единственное, что ещё держало её в этом мире. Болезнь вытягивала из неё силы. Она выглядела старше своих лет.

— Опять не спала, — сказала она, не глядя на дочь. — Тени под глазами.

Она всегда говорила это, не глядя. Боялась увидеть в лице дочери то, что напомнило бы ей об отце.

— Я спала, — ответила Морана. — Просто сон дурной.

— Сны от лукавого, — пробормотала мать и замолчала.

Морана села за стол, взяла кусок хлеба, но есть не могла. Хлеб был тёплым, но тепло не проходило внутрь — останавливалось на губах и гасло. Она смотрела в окно — серое, затянутое тучами утро, крыши домов внизу, колокольню старой церкви, возвышавшуюся над городом тёмным каменным пальцем. Где-то там, за стенами, люди жили своей жизнью, не зная, что её сны полны теней.

Дверь скрипнула, и в комнату ворвалась Лив — рыжая, с веснушками на носу, с корзиной яиц в руках. Она всегда врывалась — не входила, а именно врывалась, боялась: если замешкается на пороге, холод и голод просочатся внутрь раньше неё. Шестнадцать лет, но в зелёных глазах уже теплилась та странная мудрость, которая приходит к тем, кто рано увидел нужду.

— Мама! — крикнула она с порога. — Я принесла яйца. Выменяла у соседки Марты за твой настой от кашля. Она сказала, если ещё понадобится — заходи, у неё куры несутся каждый день.

Она поставила корзину на лавку и подошла к Моране. Заглянула в лицо. Слишком близко. Так заглядывают не из любопытства — из страха потерять.

— Ты опять не спала?

— Я спала.

— Врёшь. У тебя глаза красные. Морана… — Лив взяла её за руку. Пальцы холодные и цепкие. Она держалась за сестру, как держатся за край обрыва. — Ну почему ты не нарисуешь что-нибудь светлое? Хоть раз? Луг. Или яблоки. Люди купили бы. Мы могли бы купить хлеба…

Морана медленно повернула голову и посмотрела на сестру. Голубые глаза смотрели холодно, почти безжизненно, но внутри них горело острое.

— Я не могу, Лив. Я не могу рисовать то, чего нет у меня внутри.

— А что у тебя внутри? — тихо спросила Лив. — Только тени и ночь?

Морана не спала всю ночь.

Она сидела