Демон моих снов - Kris Bler

В центре комнаты стоял деревянный стол, тёмный от старости, с неровной поверхностью, покрытой потёками воска. Воск был разного цвета — белый, жёлтый, бурый. Сюда приходили многие. Не все выходили. На столе лежала раскрытая книга с пожелтевшими страницами и металлическое распятие, тускло поблёскивавшее в свете единственной свечи.

Свеча стояла на краю. Её пламя колебалось от сквозняка, бросая длинные, дрожащие тени на стены. Тени двигались, даже когда Морана замирала. В углах было темно — настолько, что дальше двух шагов от свечи она не могла ничего разглядеть.

В дальней стене виднелась узкая ниша — каменная лежанка, застеленная соломой. Солома почернела от времени. Пахла не сеном — разложением. Рядом стоял глиняный кувшин с водой — старый, с отбитым краем. Вода в нём была мутной — Морана не знала, сколько дней она здесь простояла.

Над лежанкой, в толще стены, было пробито небольшое отверстие — квадратная щель, через которую едва пробивался свет. Серый, бессильный. Он не освещал — только напоминал: где-то там, наверху, ещё существует мир.

Подвал давил. Воздух здесь казался гуще, плотнее, застревал в лёгких и не хотел выходить.

И в этот момент тьма в углу шевельнулась.

Из самого тёмного угла вышел священник — не спеша, как тот, кто привык, что его ждут. Сначала проступило лицо — бледное, изрезанное морщинами. Потом плечи, закутанные в чёрную рясу. Потом руки — длинные, узловатые пальцы сжимали распятие. Свеча выхватывала его из мрака по частям, и тьма не хотела отпускать его.

— Оставьте нас, — сказал он стражникам.

Те вышли, и дверь захлопнулась — глухо, окончательно. Морана осталась одна со священником, чёрными тенями и холодным камнем под ногами.

— Садись, — он указал на стул напротив.

Она села. Стул был жёстким, неудобным — таким, на котором чувствуешь себя виноватым ещё до того, как тебя обвинили. Священник был стар, но глаза его оставались живыми — слишком живыми, слишком внимательными. Они не просто смотрели — они ощупывали.

— Ты знаешь, зачем ты здесь? — спросил он.

— Потому что я рисую сны, — тихо ответила она.

— Не просто сны. Ты рисуешь то, что запрещено. Кто научил тебя этому?

— Никто. Я просто рисую то, что вижу.

— А что ты видишь?

Морана помедлила. Внутри боролись страх и осторожность.

— Людей. Места. Иногда... странные.

— Странные? — священник подался вперёд. Его тень метнулась по стене, выросла. — Что ты имеешь в виду?

Она покачала головой.

— Я не знаю, как объяснить. Просто сны, которые оставляют след. Я рисую их, чтобы не забыть.

Священник смотрел долго, пристально. Морана не отводила взгляд, но держала руки сжатыми под столом, чтобы он не заметил, как они дрожат. Костяшки побелели. Ногти впились в ладони.

— Ты говоришь, что рисуешь сны. Но на рисунке, который мы нашли, — крылья. Чёрные крылья. Ты знаешь, что это такое?

Она на мгновение замялась.

— Это просто сон. Я не знаю, что это значит. Я просто рисую, а потом смотрю.

— Ты не знаешь? — священник усмехнулся. Усмешка была тонкой, как лезвие. — Или не хочешь говорить?

Морана опустила глаза.

— Я не знаю, — повторила она тихо.

— Я дам тебе три дня, — голос его стал холоднее. — Ты будешь жить здесь, под землёй. Ты будешь молиться. Ты будешь просить Бога избавить тебя от этих снов. И если через три дня ты не сможешь доказать, что они ушли, я передам тебя суду. А суд в этом городе не знает пощады.

Он вышел, и дверь захлопнулась.

--

Морана осталась одна в темноте.

Свеча догорала, и тени на стенах становились всё длиннее. Она сидела на холодном каменном полу, обхватив колени, чувствуя, как влага проникает сквозь тонкую ткань платья. Единственный свет проникал сквозь узкую щель под дверью, но он был слишком слабым, чтобы разогнать тьму в углах.

Три дня.

Священник дал ей три дня. А что, если она не сможет доказать? Что, если сны не уйдут? Она знала, что они не уйдут. Они никогда не уходили.

Она представила площадь. Толпу. Людей, которые ещё вчера покупали у матери настойки, а сегодня пришли смотреть, как её привязывают к столбу. Почувствовала запах дыма — чёрного, едкого. Ей стало дурно. Она зажмурилась, пытаясь отогнать видение, но оно не уходило.

А Лив? А мать? Если её осудят как ведьму — тень падёт на всю семью. Их дом могут сжечь. Их самих — изгнать. Или того хуже.

Она прижала ладони к лицу. Пальцы дрожали. Она не могла молиться — слова застревали в горле. Не могла плакать — слёзы кончились ещё там, наверху, когда стражники выводили её из дома.

Она смотрела на распятие на столе. Оно казалось чужим, холодным, как и всё в этом подвале. Бог, который висел на этом кресте, не отвечал на молитвы. Она знала это. Знала с тех пор, как умер отец.

Где-то вверху пел хор — далёкий, неземной. Голоса звучали чисто, высоко, проникая сквозь каменные своды.

— Элиан, — прошептала она в темноту, — зачем ты оставил тот рисунок? Зачем ты позволил им найти меня?

Она не знала, когда заснула. В какой-то момент темнота перестала быть темнотой, и она оказалась в другом месте. Без перехода. Без ощущения падения. Ещё мгновение назад каменная стена холодила спину — и вот уже ноги утопают в сухой траве.

Это было поле. Бесконечное, пустое, залитое холодным серебряным светом, который не исходил ни от солнца, ни от луны — он просто был. Свет был неживым. Он не грел — он существовал. Трава под ногами была сухой, выгоревшей, и она хрустела, когда Морана ступала по ней. Каждый шаг отдавался глухим шорохом, нарушавшим тишину. Тишину, которая ждала. Которая слушала.

Небо нависало низко, серое, без единой звезды, без просвета. Безучастное. Вечное.

Она стояла одна. Но знала, что он где-то рядом. Знала не умом — телом. Воздух здесь был другим: плотнее у земли, холоднее у лица. И в этом холоде таилось его присутствие. Она не видела его, но чувствовала — в каждом сухом стебле, в каждом движении воздуха. В том, как трава пригибалась к земле, хотя ветра не было.

Она сделала шаг вперёд. Ветер коснулся её лица — тёплый, странный, не похожий на тот, что дул в её мире. Он пах не травами, не землёй — он пах воспоминанием. Чужим. Древним.

Она пошла по