Имя им - свобода - Катерина Дэй
— Я не помню, чтобы нанималась на уроки.
Мира прижала горшок к себе. Вьюнок на нём дрогнул — тонкая зелёная плеть качнулась между ними, как третья, самая нейтральная сторона. Варанг посмотрел на него. Потом на неё. И уголок его рта дрогнул — не улыбка, тень улыбки, заготовка, которой пользуются, когда улыбку ещё рано показывать.
— Ты возишь с собой сорняк, Эстара.
— Он не сорняк. Он вырос из семян моего друга и живёт вопреки всему, включая погоду, огородников и хозяев, которые его не сажали. — Она выдержала его взгляд. — Ты ведь тоже так живёшь. Только горшок у тебя побольше и усики подлиннее.
Что-то дрогнуло в его лице быстро, мимолётно, как тогда, в ложе, когда она сказала «я вспомнила, где твоя могила». Тогда это была трещина от злости. Сейчас — от другого, чего-то, чему он сам не подобрал ещё имени, и это злило его сильнее любых её слов.
И тут как по команде ветер сменился — порывом, рваным, с запахом смолы и соли, — и где-то за спиной хлопнуло полотнище, тяжело, как выстрел. Мира не обернулась. Она смотрела на Варанга, и он смотрел на неё, и между ними висело то, чего не было ни в их войне, ни в их перемирии: что-то без имени. Он стоял ближе, чем позволял этикет, — на полшага меньше, чем положено, — и она это знала. И он знал, что она знает. И никто из них не отступил.
— Ты не ответила, — сказал он наконец. — Зачем ты здесь? Скажи мне честно, — Варанг понизил голос. Не до интимности — до отчётливости. До той грани, за которой слышала только она. — Мальк вэн Аррэн везёт тебя как заложницу или как гостью? Ты держала в цепях его сына два года. Так тебя спасать надо или как?
Мира чуть сузила глаза, но он снова спросил:
— Так почему ты здесь?
— А если меня везут как невесту?
Тишина. На полтора вдоха.
Порт гудел вокруг них — канаты, команды, скрип трапов, — но этот полтора вдоха он гудел зря: для двоих на пристани время вело себя как экономный ростовщик.
— В таком случае, — сказал Варанг наконец, и голос его выровнялся до бархата, — мне следует тебя поздравить или посочувствовать?
— Берегись, Киллиан. Я под защитой сурамарцев. А их клятвы страшны и всегда выполнимы.
— И потому исполнить их труднее, — согласился он спокойно. — Мальк вэн Аррэн живёт в стране, где обещание весит больше человека. Это его сила и его тюрьма. Я живу там, где обещание весит столько, сколько я сам решил вложить. Это моя сила. И моя тюрьма, если тебе так удобнее думать.
— Мне не удобнее. Мне привычнее.
Он отступил на полшага. Один-единственный. Ровно столько, чтобы между ними снова пролегла дистанция приличия.
— Хорошего плавания, госпожа Эстара, — сказал он ровно. — Бурое море часто бывает коварно. Оно любит тех, кто любит себя слишком сильно.
— Не переживай за меня. Я собираюсь полюбить Сурамар. С моря и начну.
— Смело. — Он наклонил голову красиво, безупречно, как во всей его вежливости было что-то от меренной стали. — Кстати. Моя ложа на арене пустуют без тебя. Думай об этом в свободное время.
— Думаю, Киллиан. Особенно перед сном. Вместо овец считаю твои займы.
Пауза. Чистая, звенящая.
— Ты становишься хуже, Эстара, — сказал он, и в голосе его впервые за разговор промелькнуло что-то живое, что-то, чему он сам, кажется, удивился.
— Приму за комплимент.
— Это и пугает.
Мира чуть наклонила голову, копируя его изящный наклон, но без его показной безупречности — просто как знак того, что она видит его насквозь и не собирается притворяться, будто не видит.
— Знаешь, Киллиан, — произнесла она негромко, но так, чтобы каждое слово легло точно в цель, — я ведь не пытаюсь стать хуже. Я просто перестаю быть удобной. А для таких, как ты, это всегда звучит как угроза.
Он едва заметно стиснул челюсть — единственный признак того, что стрела попала в цель. Но тут же снова расслабил лицо, будто стёр с него все эмоции одним движением.
— Для таких, как я, угроза — это когда кто-то смеет стоять на моём пути, — ответил он, и теперь в его голосе не было ни иронии, ни игры, только сталь. — А ты, Мираэлла, не стоишь. Ты идёшь. И это куда опаснее.
— Рада, что ты это заметил, — спокойно сказала она. — Значит, не придётся объяснять дважды.
Варанг чуть прищурился, будто пытался прочесть между строк то, чего она не сказала вслух. На мгновение его маска дрогнула — не сползла, нет, но в ней мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на раздражение. Или на то странное чувство, которое возникает у хищника, когда добыча вдруг поднимает голову и смотрит прямо в глаза, не моргая.
— Прямота тебе идёт, Мираэлла, — протянул он. — Но иногда она делает тебя слишком уязвимой.
— Иногда прямота — это единственное, что не даёт утонуть в твоей вежливости, — парировала она, крепче прижимая к себе горшок. А что ты здесь делаешь, Варанг? Ты ведь не из тех, кто приходит смотреть на чаек.
Его взгляд скользнул по вьюнку, потом снова вернулся к её лицу и улыбнулся. Тонко, как лезвие.
— Затем, что Сурамарский флот — это не одно судно, Эстара. Это линии, фактории, договоры. Мой корабль идёт с твоим в одном караване в Сурамар.
Мира не могла скрыть изумления и уставилась в его лицо. Впервые она почувствовала, что почва под ногами чуть качнулась.
— ЧТО?!
— Месяц-полтора в море. Ты и я на разных кораблях, плывущих в одну сторону. — Его улыбка на этот раз была чистым восторгом. — У меня дела в Сурамаре.
И Мира прекрасно понимала какие у него там дела – закрыть все свои долги и начать поиски того, кто предал его и передал ценную информацию о его сурамарских кредитах и займах. Она смекнула, что Варанг о Маркусе не знал, но в тоже время не была уверена, что он не догадывался.
Они стояли у самого края пристани, там, где доски обточены приливом и от них до воды — шаг. Позади шумел порт. Впереди — чёрные борта, тугие снасти, флаг Конфедерации,