Имя им - свобода - Катерина Дэй
Мира поймала заинтересованные и удивлённые взгляды и тут же подняла руки, будто останавливая ветер.
— Об этом всё потом. — Она обвела всех взглядом. — Вопросы?
Вопросов не было.
Была тишина — особенная, домашняя: не пустая, как бывает, когда говорить нечего, и не тревожная, как бывает, когда говорить страшно. Это была тишина людей, где каждый знал своё дело, свои дни и своё имя в списке, и которые молчали, потому что всё главное уже было сказано, а лишние слова только распугивали бы то, что в этом кабинете собралось: доверие. Не мандат, не приказ — доверие, которое нельзя отнять перстнем или бумагой и которое, тем не менее, она только что вручила каждому из них на слово.
Одна только Нелла всхлипнула — тихо, в кулак, и тут же заявила, что это пыль. В кабинете было чисто, но никто не посмел ей возразить.
— Тогда расходимся, — сказала Мира. — И… — она обвела всех взглядом, — не скучайте слишком сильно. Полгода пролетят быстро.
— Полгода — это сто восемьдесят дней, — вдруг сказал Энджил.
— Энджил, — простонала Нелла, — ты Хранитель Слова, а не Хранитель Печали!
— Слова и счёт — одно дело, — невозмутимо ответил Энджил. — И то и другое надо держать точно.
— И пишите мне письма, — сказала Мира, поднимаясь из-за стола.
И круг доверенных вышел из кабинета: Тэрвин — с перстнем на руке, который он то и дело поворачивал печатью вверх, как переворачивают монету, чтобы ещё раз проверить, что она настоящая; Энджил — с новым статусом, который сидел на нём, как хорошо подогнанный доспех; Нелла с Дареном — вместе держась за руки, потому что им было о чём поговорить наедине; Торн и Рэйг — бормоча про уставы и улыбки; Зарг — вышел последним, не глядя на Миру, потому что знал: если посмотрит, то оба застрянут тут до самого вечера, а у Малька вэн Аррэна уже терпение было на исходе.
Мира осталась одна.
Подошла к окну. Внизу, во дворе, кипела последняя суета: сундуки, повозки, стражи проверяли сбрую, Зарина бегала с корзинами — прощальные снадобья, запасные повязки, «тихий свет», горшочек с тёмно‑янтарной мазью. У решётки, цепляясь за прутья, тянулся вверх вьюнок — тонкий, упрямый, растущий там, где раньше была только пыль.
«Полгода, — подумала Мира. — Сто восемьдесят дней».
И, хоть Энджил и был Хранителем Слова, а Тэрвин Счёта, она знала: считать будут все. Каждый — по‑своему. Тэрвин — по документам, Нелла — по свадебному платью, Энджил — по именам халландцев, которых нужно найти, Торн и Рэйг — по урокам.
А она будет считать по ночам — от «спокойной ночи» до «доброе утро», и это будет самый короткий счёт на свете, потому что она будет считать не врозь, а вместе с любимым мужчиной.
С отъездом не стали медлить. После полудня, когда в повозки были загружены последние сундуки и все наконец собрались, Мира обернулась и окинула взглядом весь двор — лица людей, стоявших плотной, родной стеной.
Она прощалась со всеми тепло, и многие не скрывали слёз — не стыдились их, потому что слёзы эти были не от слабости, а от того, как сильно они любили этот дом и свою странную госпожу. Даже суровые стражи, привыкшие прятать чувства за неподвижными лицами, сегодня не опускали глаз: они смотрели прямо, и в этом взгляде читалось больше верности, чем в любой клятве.
Одноглазый садовник подошёл к ней, неловко переминаясь, и сунул в руки маленький глиняный горшок. В нём зеленел вьюнок, тот самый, с её грядки, уже выпустивший вторую петлю и смело тянувший тонкие усики к свету.
— В дорогу, госпожа, — сказал он смущённо, не поднимая взгляда, будто боялся, что слишком много чувств выдаст, если посмотрит ей прямо в глаза. — Сад на корабле не выживет, а горшок выживет. На морской воде все растения поливают пресной. А когда приедете на новую землю, пересадите. Вьюнок, он как люди: где посадили с любовью — там и цветёт.
Мира приняла горшок обеими руками, бережно, словно в нём хранилось что-то большее, чем земля и стебель. И не доверила его никому — понесла сама, прижимая к груди.
У ворот стояли Тэрвин, Энджил, Нелла, Дарен, Рэйг и Торн — её круг, её опора. Они стояли молча, и в этой тишине было больше слов, чем в любом прощальном напутствии. Нелла плакала, не пряча слёз, а Дарен крепко держал её за талию, будто хотел передать ей свою твёрдость. Тэрвин стоял прямо, с перстнем на руке, и время от времени поворачивал его печатью вверх.
Энджил смотрел на дорогу — туда, где за холмами лежали горы его Халланда, — и тихо, одними губами, произнёс:
— Возвращайся, Мира. Я буду ждать.
И в этом «буду ждать» не было ни покорности, ни печали, только спокойная уверенность человека, который знает, что у него есть дело, есть дом и есть тот, к кому он будет возвращаться взглядом каждый раз, когда смотрит вдаль.
Две гружёные повозки тронулись, всадники на конях двинулись следом, и двор, такой шумный ещё минуту назад, вдруг стал казаться слишком большим и слишком пустым. Повозки покатились по дороге, и, когда они миновали поворот, фигуры провожавших слились в одну тёмную линию у ворот и растворились.
А в повозке, катившейся к морю, Зарг держал руку Миры в своих и не отпускал её до самого порта. Его пальцы лежали поверх её ладони — твёрдые, надёжные, как стена, за которой не страшны ни штормы, ни чужие взгляды.
А рядом, на лавке, стоял глиняный горшок, и вьюнок в нём чуть покачивался в такт колёсам, но не ломался. Он цеплялся усиками за край, будто тоже учился держаться.
На причале их уже ждал Мальк вэн Аррэн. Он стоял у сходней, скрестив руки на груди, и смотрел на приближающуюся повозку не с нетерпением, а с тем особым спокойствием человека, который привык измерять время не часами, а ветрами. Когда повозка остановилась, он коротко кивнул Мире — не как госпоже, а как равной, с кем он разделяет ответственность за этот путь. И в этом кивке было больше уважения, чем в любых поклонах.
— Ветер хороший, — коротко бросил Мальк. — Море сегодня не злится. Госпожа Эстара, — обратился он к ней. — Условия помнишь?
Он смотрел не на неё,