Имя им - свобода - Катерина Дэй
— Помню.
— Ты хорошо держалась со своими людьми, — сказал он. Не «молодец» сказал он. А просто «хорошо держалась». — В первый день я думал: ты строптивая. Во второй: странная. В третий я перестал думать и начал смотреть. Это дорогого стоит, госпожа Эстара, — человек, перед которым перестаёшь думать. Дай мне руку.
И она дала, и он не пожал её, а накрыл её ладонь своей, на секунду, как накрывают крышкой горящий очаг, чтобы ветер не задул, и отпустил.
— Сурамар ждёт, — сказал он. — И я предупреждаю: там тебе будет непросто. Там все слушают. И все судят. Там каждый день, как твой первый со мной. — Он посмотрел в сторону корабля, где на палубе стоял Зарг отдавая команды грузчикам. — А с той стороны там будет мой сын. Так что не бойся.
И Мира поняла, что это самое большое, что он мог ей сказать. Всё. Всё, что он мог.
Порт Ларии в день отплытия гудел, как большой живой механизм, где каждый знал своё место и своё дело. Ветер трепал флаги, гнал по доскам сухие листья, заставлял скрипеть снасти и хлопать полотнища. Крики грузчиков, крик чаек, тихий звон монет — всё сливалось в тот единственный шум, какой бывает только здесь: шум дороги, шума перемен, шума начала пути.
Их судно стояло у дальнего причала — широкое, приземистое, основательное, будто выросшее из самой воды, а не построенное человеческими руками. Оно не кричало о своей силе — оно просто несло её, как опытный воин несёт меч: не выставляя напоказ, но так, чтобы каждый, кто подойдёт слишком близко, сразу понял — перед ним не игрушка. В двойном ряду вёсел, смотревших на берег, была не угроза, а обещание: он выдержит. Он довезёт. И в этом обещании лежала тяжесть веков — соли, впитавшейся в доски, тысяч миль за плечами.
Грузили сундуки, бочки, мешки. Сурамарские моряки работали молча и быстро, скупыми, выверенными движениями людей, для которых море — не приключение, а ремесло, где каждый шаг вопрос жизни и смерти. Шесть Клятвенных Стражей уже поднялись на борт и стояли у фальшборта неподвижно, как шесть камней, поставленных в ряд. Они не смотрели на пристань. Они были как часть судна, как часть порядка.
А Мира ждала на причале с горшком в руках, пока из повозок выносили её сундуки. Зарг в стороне говорил с отцом — плечом к плечу. Мира не прислушивалась к их словам. Она оглядывала порт, впитывая каждый звук, каждый запах. У дальних сходен выстроилась флотилия сурамарских судов — она насчитала шесть, — и матросы дотаскивали последние тюки, торопясь уйти с приливом.
«Шесть своих — и седьмое под флагом Аррэнов Клятвенных Стражей, — подумала она. — Значит, в Сурамар уйдёт целый караван. Целый караван — под взглядом всего порта».
Она крепче прижала горшок к себе. Вьюнок качнулся, но не сломался, только крепче вцепился усиками в край, будто тоже чувствовал: впереди дорога, и держаться нужно изо всех сил.
Глава 37. Неожиданный поворот
Мира на миг прикрыла глаза вдыхая морской воздух, а когда распахнула, то увидела того, кого совершенно не ожидала увидеть.
Варанг.
Он был так же непозволительно красив, как всегда, и так же расчётливо красив — как рассчитывают не украшение, а оружие. Чёрный камзол, строгий до колен, распахнутый; под ним — белая рубашка, простая и дорогая. Высокие сапоги, начищенные до глухого блеска. Чёрные волосы зачёсаны назад, до плеч, и это делало его лицо ещё резче — высокие скулы, ровная линия рта, глаза как колодцы, в которых не видно дна. Он не носил красоты. Он её предъявлял.
Он разговаривал с купцами, и Мира, глядя на него, подумала о том, о чём не хотела думать: о пантере в клетке размером с город. Хищник, который не нуждается в прыжке, потому что владеет всем пространством между собой и добычей.
При Тройном Венце она видела его в последний раз в ложе. Тогда он был победителем, который ещё не знал, что проиграл. Он налил ей вина. Говорил негромко, был к ней чуть ближе, чем позволяла вежливость, и улыбался одними глазами, не губами. Уходя, она думала, что обыграла его. Теперь, глядя, как он раздаёт команды она поняла, что ошиблась в главном. Такие не проигрывают. Такие делают ход.
И тут он обернулся.
Их взгляды встретились.
Мира не стала отводить глаза, словно испуганная добыча. Зато Варанг приподнял бровь и направился к ней не торопясь, лениво с какой-то только ему присущей хищной грацией.
Он поравнялся с ней. Замедлил шаг. И заговорил так, как говорил тогда, в ложе Тройного Венца, когда наливал ей вино и смотрел на песок под ногами бойцов: тихо, чуть ближе, чем позволено, так, что слова падали не в воздух.
— Решила внять моему совету и сбежать в Сурамар, Эстара? — голос его тот же, бархатный, спокойный. Ни капли торжества. Ни капли насмешки.
Мира промолчала лишь вздернув подбородок, она не собиралась отвечать ему, не его дело.
— Значит прощай? — он чуть наклонил голову и его голос опустился на полтона, туда, где живут обещания: — Или нет… Не прощай. — Улыбка одними глазами, не губами. — Мы ведь с тобой не закончили.
Мира смотрела на него снизу вверх, а Варанг умел добирать рост голосом. И взглядом. И тишиной между словами.
— Закончили, — сказала она. — Ровно в тот миг, когда твоя печать легла на свиток. Помню дословно: «безвозмездно и безусловно». Красивые слова. Я потом пересказывала их Тэрвину — он просил повторить дважды.
— Тэрвин зря тратит дыхание. — Варанг едва заметно скользнул взглядом по пристани, по повозкам, по стражам в чёрном, которые уже перестроились, выстраиваясь вдоль пристани. — Он лучше меня знает, что слова с подписью — это ещё не слово. Это только черновик.
— У тебя в казне, говорят, половина Веларии на черновиках.
— Половина — на черновиках. Вторая половина — на людях, которые думают, что они уже подписали. — Он чуть наклонил голову. — Ты теперь умеешь отличать одно от другого. Я научил тебя за один час в моей ложе. Считай, это было первое бесплатное