Пламя - Наталия Джастер

Очередной кошмар. Я потер лицо одной рукой, а затем вздрогнул, когда что-то острое неожиданно кольнуло другую ладонь; взглянув перед собой, я обнаружил розу, зажатую в моей мертвой хватке. Единственный шип впился в большой палец, и из ранки сочилась капелька крови.

Та самая Весенняя роза, которую я положил на подушку Бриар. Моя голова дернулась, заново осматривая покои с балконом и обилием книжных полок, хранивших бесчисленные тома и иллюминированные рукописи, и, словно мне нужны были дополнительные доказательства, от белья исходил аромат яблок.

Я приплелся сюда и уснул, что объясняло, почему на мне все еще были кожаные штаны; будь я в своих покоях, я был бы голым, но разгуливать по коридору, выставляя задницу и член на всеобщее обозрение, означало бы оскорбить скромность осенних стражников, ведь, в конце концов, это была не Весна. Вместо всего этого я вломился сюда измученным, без рубашки и босиком, и в таком состоянии забрался в ее запах и, похоже, отключился.

Мой язык слизнул каплю крови, выступившую на пальце, стирая ее и пробуя на вкус метку, которую она на мне оставила. Должно быть, я схватил розу во сне, однако цветок не выглядел помятым, а его лепестки оставались безупречно гладкими. Растения жили в Весне дольше, чем в любом другом Сезоне, и у этого конкретного экземпляра шипы с возрастом становились лишь более отполированными и острыми, не говоря уже о других его прекрасных свойствах.

Я покрутил розу за стебель.

— Именно поэтому я выбрал тебя.

На другом конце покоев из гардеробной Бриар донесся приглушенный шум, и я резко повернул голову на звук суетливых движений — глухих ударов и падения какого-то груза на пол.

Стражники патрулировали фойе королевского крыла, но, тем не менее, я нажил при этом дворе достаточно врагов. К тому же, Осень, как правило, была куда более изобретательной, чем жители Весны, которые привыкли заявляться ко мне на порог ради взяток или секса.

Мои пальцы скользнули к икре и сжали рукоять кинжала; лезвие блеснуло, когда я вытащил его из ножен, и, бесшумно соскользнув с кровати, боком подкрался сквозь тени.

Дальше по коридору двери в гардеробную Бриар стояли распахнутыми — то самое убежище, где я однажды одел свою принцессу в платье цвета слоновой кости, а затем сорвал промокшую ткань с ее тела. Лунные лучи освещали пол, а ковер смягчал мои шаги, хотя я вряд ли в этом нуждался, потому что они все равно не услышат моего приближения.

Замерев на пороге, я покрутил кинжал в пальцах, пока мои уши улавливали новые стуки — крошечные и… маленькие.

Какого хуя?

Я заколебался, но когда до моих ушей донесся тихий мальчишеский плач, кинжал выпал из пальцев, и я рванул в гардеробную. На подиуме, окруженное несколькими зеркалами в полный рост, в куче разбросанного по полу кашемира корчилось тщедушное тельце; запутавшись в тканях, маленький фейри кричал, дергаясь взад-вперед.

— Нику, — прохрипел я, опускаясь рядом с ним и сдергивая одежду.

Из-под вороха показалась копна темно-каштановых волос; мой сын метался во сне и пищал, словно птица, попавшая в сеть. Он ударил меня в грудь, когда я склонился над ним и взял в ладони его влажные, залитые слезами щеки.

— Нику, любовь моя, — настойчиво позвал я. — Нику, тише.

Глаза сына распахнулись. Хрипя, он дрожал в моей хватке, а его зрачки расширились от замешательства и ужаса, пока он пытался осознать происходящее.

— Ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш, — торопливо вторял я. — Все хорошо. Все хорошо, родной.

Его тело обмякло, пот проступил пятнами на его оранжевом халате, и чужое лицо притерлось ко мне, когда эмоции прояснение и узнавание овладели его чертами.

— Папа, — горько заплакал он, бросаясь с подиума.

Нику швырнул свое худенькое тельце ко мне, и в то же мгновение я поймал сына и крепко прижал к груди: одна рука обвилась вокруг его талии, а вторая легла на затылок. Нику забрался ко мне на колени и с удивительной силой вцепился кулачками в мои волосы, уткнувшись лицом мне в шею, пока его фигурку сотрясали новые рыдания.

— Тише, любовь моя, — пробормотал я ему на ухо. — Теперь я здесь. Папа здесь.

Нику заскулил, и его слова приглушенно отдавались на моей коже; я гладил его по спине, пока он не обмяк, его плач не перешел в шмыганье носом, а дыхание не выровнялось.

— Я хочу Колючку Бриар, — захныкал он, и эта мольба пронзила мою грудную клетку. — Я пытался освободить ее корни из земли, но не смог.

— Ты пытался спасти ее? — перевел я, говоря в его макушку.

Нику чуть отстранился и, опустив голову, проговорил мне в грудь:

— Я думал, она здесь и не может выбраться, и поэтому ее так долго нет.

Это имело бы смысл, если бы моим ребенком был кто угодно, кроме Нику, но он не был способен осознавать расстояния и местоположение.

— Нику, — осторожно спросил я, не уверенный, поймет ли он вопрос. — Откуда ты узнал, где…

Тамбл мог привести Нику сюда, ведь хитрый хорек моего сына знал планировку этого замка даже лучше меня. Однако проказливого фамильяра нигде не было видно, а значит, он отправился на исследования.

И когда Нику указал на ленту, протянутую под потолком, я вспомнил: несмотря на сонную одурь, мне следовало бы вспомнить о лентах, которые мы с Бриар натянули между нашими покоями. И хотя он не прошел бы мимо Эйра — солдат ни за что бы не позволил Нику пробраться сюда в одиночку, — рыцарь сейчас был на дежурстве со своими войсками. Как бы Эйр ни приклеивался к покоям моего сына большую часть времени, он не мог бросить свою армию.

Отсутствие Эйра, должно быть, дало моему сыну лазейку: Нику проскользнул мимо сменных стражников и пошел по следу из лент к покоям Бриар, отчаянно желая унять боль от ее отъезда. Он не понимал, почему двор заставил ее уйти, почему королева не смогла это предотвратить и почему мы не ушли вместе с Бриар. Но больше всего он не понимал, почему она не вернулась, и никакие осторожные объяснения не могли унять его боль. С тех пор Нику стал сам не свой, и его обычно возбужденное поведение увядало с каждым днем.

Попав в покои Бриар, мой сын, очевидно, не заметил меня в ее постели, отвлекшись на догадку о том, что принцесса могла застрять в своей гардеробной.

Я склонил голову к его поникшей макушке.

— Ответь мне, любовь моя. Почему ты решил, что она заперта