Имя им - свобода - Катерина Дэй
Он сделал шаг к ней.
— Он не дал вам щит, Мира. Он дал вам клинок и вложил его вам в руку. Потому что рука, которая ударит Варанга при всех, станет его врагом навсегда. Не тайным. Не шёпотом. И втихую договориться с Варангом теперь не получится — вы это понимаете? Маркус построил план так, что тихого пути больше нет. Варанг отпустит Зарину и Зарга только на глазах у Совета, потому что только огласка ломает человека. Маркус требует огласки. Требует, чтобы удар нанесли именно вы и именно прилюдно. И когда пепел осядет, все будут знать, кто поверг Варанга. Одно имя. Ваше.
— Я знаю, — сказала Мира.
— Вы знаете! — голос его дрогнул впервые за весь разговор. — А я видел, что делают с теми, кто стоит между такими людьми и их властью. Я знаю, как выглядит удар, который нельзя отбить. Он бьёт не в тело. Он бьёт в тех, кто дорог.
Энджил перевёл дыхание, и на мгновение в нём проступила усталость, которую он обычно прятал за безупречной выдержкой.
— Он будет вам мстить. Вы станете целью Варанга. А Маркус начнёт подниматься с колен, возрождаясь из пепла, пока дом Эстара, дом Варанга и дом Миренг бьются между собой и топят друг друга. Маркус — вам союзник до тех пор, пока вы ему выгодны. Помните об этом, Мира.
— Помню, — тихо ответила она.
В кабинете стало тихо. Только ветер шевелил занавески, и этот тихий шелест казался сейчас единственным живым звуком в комнате, полной тяжёлых решений.
— Варанга убьёт не удар Миры, — тихо сказал Зарг в наступившей тишине. И все посмотрели на него. — А Сурамарская Конфедерация во главе с моим отцом. Сурамарцы ищут повод, и им не нужна громкая речь Миры. Им нужна правда, произнесённая их собственным Старшим Стражем перед Советом. Я, как сын Стража, находившегося в рабстве три года, открою им дверь. И дам им ключ. Вся ярость и месть Варанга обратится не на Миру, не на дом Эстара, а на меня. Наша задача — дождаться приезда моего отца.
Он сделал паузу, и в этой паузе прозвучало то, что не нужно было произносить вслух: тяжесть его выбора, его готовность снова шагнуть в клетку. И эта тишина была громче любого клятвенного слова.
— Я проиграю и вступлю в дом Варанга, чтобы защитить сестру, — продолжил Зарг, и голос его стал твёрдым, будто он сам закалял его в этом решении. — Варанг купил воина и значит, он готовился не только к моему проигрышу. Он хочет не просто забрать сломленного чемпиона: он заявит тем самым своего бойца как лучшего. Он хочет показать Домам, что его человек может меня сломать. Если я уступлю, то толпа увидит победу его бойца. И все увидят падение дома Эстара. Мираэлла Эстара, по общему мнению, в ярости казнит чемпиона или он будет обесценен.
Зарг усмехнулся коротко, криво, и в этой усмешке не было веселья, только горькое понимание игры, в которую их втянули.
— Хочет спектакль — получит его.
Мира услышала это и почувствовала, как внутри всё сжалось, но не от страха, а от того, что он сказал «защитить» так же спокойно, как говорят «дышать». Он снова выбирал клетку. Но теперь он знал, что делает, и от этого спокойствия хотелось закричать. Хотелось схватить его за плечи, встряхнуть, заставить сказать: «Нет, не хочу я этого всего. Давай сбежим. Давай уплывём отсюда далеко-далеко». Но она не закричала.
— Спектакль, — повторил Энджил, и в его голосе не было ни осуждения, ни восторга, только холодная ясность человека, который видит все шестерёнки механизма. — И в спектакле, Зарг, есть зрители, которые не должны догадаться. Варанг будет смотреть. Он будет искать на твоём лице то, что ждёт увидеть: Страх. Растерянность. Слом.
Серые глаза Энджила остановились на Зарге, и в них читалась просьба, почти приказ:
— Ты должен будешь показать ему всё это, когда увидишь сестру. В ошейнике. В его ложе.
Зарг медленно кивнул. В этом кивке не было покорности, а только признание правды, какой бы горькой она ни была.
— Есть ещё одно, — сказала Мира тихо, и слова дались ей тяжело, будто каждое тянуло за собой груз вины. — И мне тяжело это говорить.
Она обвела их взглядом и остановилась на Зарге.
— Твоя свобода…
— Свобода, — прервал он её, не давая закончить, и в этом прерывании прозвучала его собственная твёрдость. — Свобода не отменяется, Мира. Она откладывается.
Он чуть наклонил голову, и в этом жесте было столько внутренней собранности, что у Миры на мгновение перехватило дыхание.
— Теперь я знаю разницу. Три года я жил в клетке, у которой не было срока. Теперь это ожидание. Я умею ждать. Я научился.
Мира кивнула.
— Тогда слушайте итог, — она встала напротив троих мужчин, и в этот момент в ней проступила та самая госпожа Эстара, которую знали в Веларии: собранная, холодная, способная держать на себе целый дом. — Завтра арена. Ты выходишь на песок, Зарг. Дерёшься. Уступаешь в решающий миг так, чтобы уступка выглядела удачей противника, а не милостью побеждённого.
Она повернулась к Энджилу.
— Ты — мои глаза и уши в толпе. Ты помнишь лица всех. Ты помнишь, кто из них дружен с Варангом, кто с Селестиной, кто с господами из Великих Семи Домов. Завтра ты сидишь рядом со мной и смотришь.
— Как прикажете, госпожа, — тихо сказал Энджил.
— Завтра я увижу впервые Варанга, — сказала Мира, и голос её теперь звучал ровно. — Мне нужно знать, как он выглядит, как говорит, его привычки, в общем, всё. И Селестина. Она будет там. Она всегда будет там, где кровь и ставки.
— Только помните одно… — сказал Энджил. — Варанг будет смотреть на вас глазами, которые уже купили вас. Не опускайте глаза первой. Тот, кто опускает глаза первым, теряет цену.
— Одна беда, госпожа, — Тэрвин поднял голову, и в его взгляде читалась не растерянность, а трезвый расчёт человека, привыкшего считать потери. — Проигрыш чемпиона это удар по казне дома. Займы, ставки на будущие бои,