Имя им - свобода - Катерина Дэй
— Готова. Диктуй.
Он диктовал медленно и ровно, как читают слова клятвы, и Мира поймала себя на том, что смотрит не в окно, а на его руки. Пальцы Энджила загибались беззвучно, аккуратно, точно, и она подумала, что даже у жестов бывают почерк и выправка. Он заметил. Взгляд его скользнул к ней, задержался на долю мгновения, и она не успела отвернуться, а его взгляд ушёл обратно к окну так гладко, будто этого взгляда не было. Она уже знала эту маленькую слабость Хранителя Слова: он умел не отводить взгляд, но умел и притворяться, что не смотрел.
— Дом Бэрваль. Земля, суды, старая кровь. Варанга они презирают открыто у обоих «торговая порода», и вражда у них взаимная и давняя: пока Бэрваль и Варанг смотрят друг на друга, остальным дышится легче. Но запомните главное, госпожа: дом Бэрваль расколот. Лорд Лоран держит старую линию — гордость, порода, осада. А наследник, Раэн, — другое тесто: язык острый, но не злой; силу уважает, но не поклоняется ей. Тех, кто ломает слабых, он презирает. — Энджил помолчал. — И этот раскол ваша дверь. Дом старой крови, чьё зерно кормит половину Великих, и дом выскочки не могут до конца объединиться, потому что им мешает вражда и гордость. Рано или поздно Бэрваль выберет сторону. Ваше дело, чтобы к этому моменту сторона была вашей.
Мира смотрела в окно и молчала. Вьюнок. Лиловый, упрямый, тянущийся через каменную стену. Он обещал дать ответ на арене. «Значит, скоро ты увидишь меня там, Раэн, — подумала она, и внутри стало холодно. — Увидишь госпожу Эстару в лучшем виде. Ту самую, которую ты презирал. Прости. Это тоже спектакль, просто тебе я не могу его объяснить».
— Дом Миренг, — продолжал Энджил между тем. — Селестина. Их союз с Варангом не сердец, а расчёта: Варангу нужен старый голос в Совете, Миренгу — деньги и ярость Варанга. Пока полезен. Пока выгоден. Такие союзы не долговечны, но сегодня — да. Следующий дом…
— Дом Варанга, — сказала Мира сама. — Огюст Варанг.
— Да. — Энджил чуть наклонил голову Следующий ваш Дом. Четвёртый из старших. Ваш дом держится в стороне от всех и потому три года все дышали спокойно. Пока.
— Пятый?
— Дом Кассиэль. Род вашей матери. Рэнхольд Кассиэль, дядя по матери. Формально — союзник вашего дома. Формально. После смерти госпожи Лиарры Кассиэль отстранились от вас не враждебно, но заметно. Ваш дядя человек осторожный и прагматичный: он не станет лезть на рожон, если пахнет бедой, и не станет спасать тонущих, если тонут рядом с ним. Марселина говорила о нём так: «дружелюбен ко всем и обязан никому». А это значит, госпожа, что у него есть план. Люди, которые не берут чужое сразу, всегда ждут чего-то своего. Если дом Эстара поднимется, то Кассиэль постараются успеть к дележу. Если упадёт, то ваш дядя первым скажет, что предостерегал.
— Он не враг и не щит, — тихо сказала Мира. — Так Нелла и говорила.
— Ваша Нелла умна, — кивнул Энджил. — Запомните про Кассиэль ещё одно: это дом, который при голосовании всегда стоит рядом с большинством. Не возглавляет — примыкает. Если однажды увидите, что Кассиэль голосует против всех, то знайте: большинство уже сменилось, а вы опоздали. Шестой — Дом Сорэнн. Гавани, речные пошлины, флот. Они не воюют — они считают. Сорэнн одалживал всем и потому боится всех, но его голос на Совете покупается дороже всех. Врагов нет, но союзники меняются по сезону. Как погода.
— Понятно, — тихо проговорила Мира.
— Седьмой Дом Альвейн. Старая знать, которая гордо ничего не решает. Они воздерживаются в каждом голосовании и гордятся этим. Опасны в одном: за ними остаётся последняя инстанция старых законов. Если Альвейн однажды перестанут воздерживаться, значит, в Веларии случилось то, чего не предвидел никто. И Восьмой — Дом Дорвейн. Союзник Бэрваля и по совместительству его должник. Голос Дорвейн можно купить двумя путями: золотом или напоминанием о долге. Второй дешевле. И… — Энджил замолчал на миг, и Мира поняла раньше, чем он сказал.
— Дом Равен. Маркус.
— Дом Равен числится теперь младшим, — кивнул Энджил, — и так бы и оставался в списке тех, кого не зовут. Но младшие дома не волнуют старших ровно до тех пор, пока они маленькие. Равен перестал быть маленьким вчера: он уже показал, что умеет строить партии в десять ходов.
— А остальные младшие?
— Лавируют, выживают, голосуют за тех, кто в этом сезоне сильнее. Не тратьте на них внимание — оно дорого стоит. Кроме одного случая: если младший дом вдруг посмеет сказать «нет» старшему, значит, за его спиной уже стоит кто-то из старших. Вот тогда спросите: кто.
Мира смотрела на него и думала, что Хранитель Слова и есть живая карта: он носил в голове родословные, долги, союзные трещины и всё это годами, в ошейнике, молча.
— Можно спросить тебя о вещи попроще? — вдруг сказала она. — В моём мире, когда человек выучивает целую страну наизусть, его зовут иначе.
Энджил повернулся к ней лицо медленно, как поворачиваются к чему-то, что заметили издалека и давно ждали.
— Как?
— Учёным. Или советником.
Несколько секунд он молчал. Серые глаза смотрели на неё внимательно, без вежливой улыбки, так смотрят не на госпожу, а на странную редкую вещь, которую уже не хочется спрятать обратно в сундук. Он смотрел слишком долго и сам это понял, и отвернулся первым, к окну, но Мира слышала его дыхание: оно стало на полвздоха длиннее.
— В вашем мире много таких слов, — сказал он наконец, ровно. — Которые точнее наших. Я собираю их, госпожа Мира. С вашего позволения.
— С моего позволения? — усмехнулась она. — Ты же всё равно собираешь.
— Поэтому и прошу, — сказал Энджил с той же полуулыбкой. — Чтобы совпадало.
Колёса простучали поворот. И в этот самый миг сбоку показался всадник: Зарг подъехал вплотную, легко распахнул дверцу и устроился на скамье рядом с Мирой — не напротив, рядом. Он сел очень близко и в то же время так, что не коснулся её ни плечом, ни коленом: между ними оставалась ладонь воздуха, которую он