Затмение; Год 1666 – Части 2, 3 - Нора Ольвич
* * *
«— Роза моя, наконец-то ты со мной, мне так одиноко», — шептал её голос.
Опять туман, я тоже не люблю его, хотя интересно ехать по автостраде в горах с включёнными аварийными огнями. Маркиза, и всё же она к нам приехала. А туман он вскоре уйдёт, солнце обязательно покажется. Как шелестит шёлк на её юбках.
Знакомя с садом донну Маддалену удивлённо рассказывала ей, как над нами пошутил её любимый и очень достойный синьор Контарини.
«— ведь у вас всё хорошо, моя Донна»?
«— Роза моя, мне тебе нужно что-то показать, так мало времени, я очень спешу».
«— но вы же к нам приехали на долгое время, скоро карнавал, смотрите какая черепаха».
«— не нужен вам карнавал с княжной Эленой, в вашей жизни и так много масок, душа моя. Пора снимать их.».
Недоумённо разглядывая помолодевшую маркизу, взяв её предложенную руку, я бежала вслед за ней по нашему дивному саду. Или уже не нашему?
«— как здесь красиво, какие величественные колонны, где мы»?
Бежали снова, сжимая в руках длинные юбки, максимально подняв их, забыв про приличия. Поворачивая в лабиринтах сада, не боялась заблудиться.
«— Прекрасная Византия, это-Константинополь, Роза моя, ты не помнишь этот момент проживания своей Души»?
Отрицательно мотнув головой, смотрела на изящно сплетённые ветви цветов в арках беседки мимо которой, мы пробегали.
«— Ведь это только моменты, что они значат по сравнению с вечностью. Смотри, смотри на это»!
Мадонна, сколько мёртвых тел на улицах города, и рыскающие между ними вооружённые мужчины. Мы словно искали кого-то, или это они искали нас. Страх! Он накатывал холодной волной. Пытаясь выдернуть свою вспотевшую ладонь, хотела убежать от всего этого ужасающего видения, которое было очень реальным и настоящим.
«— Маддалена давай уйдём отсюда, я боюсь».
«— смотри, смотри на это, помнишь, нас предали»!
Как громко она кричала, показывая на тело юной девушки, не пережившее насилие.
«— мне страшно, где мы, я не могу на это смотреть»!
Мой безумный взгляд замер, увидев на руке, погибшей знакомый браслет в виде виноградной лозы, он красиво обвивал тонкое запястье; мужчина-воин, склонившийся над девой, увидев украшение, пытаясь сдёрнуть его, выглядел омерзительно отталкивающе. Кинжал в груди погибшей, был до невозможности знаком. Элена не должна брать его в руки!
«— мёртвые, они словно пустые, я чувствую это, мне жутко»! — шептала в исступлении.
«— перстень, ты видишь»? «-найди его потомка, я приду за ним, прошу, выполни мою просьбу».
«— Маддалена, не говори так».
Я смотрела в её глаза и понимала, что вижу будто море звёзд, что, соединившись в одно целое прожигали моё сознание небывалой энергией.
«— обещай, мне сказать, как только увидишь его, обещай позвать меня».
Я уже ничего не понимала, и совершенно не хотела её слушать, увидев туман, бежала к нему, желая побыстрее вернуться к нам в сад.
«— попробуй выбраться сама, моя Роза, запомни, ты обещала»!
«— как страшно, не хочу это помнить, разве я что-то обещала»?
Перед глазами стоял мужской перстень с тёмным синим, чёрным сапфиром, и я, практически забывая обо всём погружаясь в мягкую полудрёму, не понимая, зачем мне спешить куда-либо, отдаваясь этому чувству покоя и неги, уходила будто за грань, окончательно погружаясь в туман, становясь им, растворяясь в нём. За грань, из-за которой нет возврата. Но это было так неважно.
Неважно было всё.
'… Где-то Ангелы кричат, прости — прощай
Плавиться Душа как свеча…'.
Я словно на свет плыла на этот звук, совершенно не подозревая, что Элена, совершенно забыв про присутствующих, неистово прижимая меня к себе, прося не оставлять одну в таком жестоком мире, громко шепчет эти слова только для меня одной.
Её голос, только он существовал в этом мире. Только Он.
«— не оставляй её, Анжелик»!
Кричали мне вслед, заставляя спешить и чувствовать объятия таких родных рук, и слышать её горячее дыхание.
Глава 11
— Головы преступниц останутся на всеобщем обозрении на Площади Сан-Марко рядом с Пьетра дель Бандо на трое суток.
Этот голос вызывал у меня отторжение.
— К чему такая жестокость, синьоры, неужели монастыря было недостаточно?
— Совершённое преступление, чудовищно по своей жестокости, маркиза и её камеристка промучились несколько дней. Был вызван лекарь высокочтимого синьора Контарини, его усилия смогли только ненамного облегчить мучения несчастных женщин.
Молча вникала в то, что говорил синьор Торризи, разглядывая будто через туман лицо венецианца. Не находя в этом человеке ничего от Себастьяна, я всё больше ощущала ненависть к нему. С дрожью во всём теле представляла, что сейчас происходит на центральной площади Венеции.
Головы. Мадонна!
Что будет твориться завтра во время службы по отпеванию маркизы в храме.
— Синьор Никола Бертолини, он обезумел от горя, ваша светлость, вам нужна охрана. Он поклялся учинить свой суд над виновными.
— Над кем? Кого он считает виновными? — мой голос звучал словно из подземелья.
В комнате стояла гнетущая тишина.
— Меня? Это вы так считаете? Или Он? Кто решил переложить вину за произошедшее на наши головы?
Осторожно встав, прислушиваясь к себе, прошлась по комнате. Ощутила дрожь в ногах. Несмотря ни на кого сосредоточенно обдумывала ситуацию.
«— мне нельзя больше терять над собой контроль, надо держаться, они готовы как никогда воспользоваться ситуацией».
— Я невиновна перед семейством Бертолини, нет нужды меня охранять, синьоры. У меня есть доверенные люди, с ними я буду завтра рано утром в храме.
— Графиня, вы не понимаете всей сложности ситуации!
«— как он смеет мне такое говорить? Подонок».
— Отчего же, прекрасно понимаю. Ваша невеста синьор Торризи отравила сестру моего покойного мужа. И вы собираетесь охранять меня, выставляя перед всей Венецией совершенно в невозможном свете. Я отказываю вам от возможности приезжать в мой дом. Я не хочу этих встреч.
— Немедленно покиньте имение!
Мой голос дрожал от избытка чувств, все замершие люди в гостиной понимая, что я доведена до крайнего состояния, боялись сказать хоть что-то в ответ. Горничная, убиравшая чашечки с недопитым кофе стремительно выскочила из помещения.
Отвернувшись, я встала возле окна. Сжимая в кулаке кусочек ткани тюли, впивала ногти в кожу руки. Не обернулась, когда услышала, как в бешенстве, выходя из покоев Торризи, сорвался на двери.
'— верно свежая штукатурка осыпалась от такого удара, Господь с ней.
«— Ненавижу, подонка»!
— Как вы горячи дитя моё. К чему так