Разрушение - Наталия Джастер

Незаметно Поэт провел пальцем вдоль моего алого браслета.

— Кстати? Я все планирую, Ваше Высочество.

Будь он проклят. Снаружи кареты мы не должны стоять так близко. Я поймала его взгляд и открыла рот, чтобы ответить.

— Папа! — позвал детский голосок, звенящий, как серебряный колокольчик. — Колючка Бриар!

Мы обернулись: Нику прытко бежал в нашу сторону. В свои четыре года сын Поэта был крошечным, как наперсток, его ручки, ножки и телосложение казались щуплыми для его возраста. Но в противовес этому огромные, широко посаженные глаза сияли, как изумруды, а его неземное личико светилось энергией.

Поведение Поэта преобразилось, его лицо наполнилось светом безусловной любви. Наконец-то он получил желаемое. Бурная реакция Нику на окружающую обстановку заставила забыть обо всем остальном.

Он помчался к нам и с разбегу врезался в бок Поэта. Скорость ребенка компенсировала его размеры: от удара самый ловкий мужчина из всех, кого я знала, покачнулся на месте.

Поэт игриво крякнул:

— Это еще что? Фейри среди нас?

Задыхаясь, Нику обвил одной рукой ноги отца. Свободной рукой мальчик указывал в никуда, его рука раскачивалась из одного конца пейзажа в другой, не в силах определиться.

— Деревья! Листья! Они сделаны из сокровищ!

— Красочные, не правда ли? — спросила я, улыбаясь и опускаясь перед ним на колени. — Как рубины и золотые монеты.

Нику закивал головой.

— Я видел оленя. Он смотрел прямо на меня.

Позади него на сцене появилась фигура с пышными формами. Голос женщины струился так же величественно, как и позолоченный плащ, облегающий ее роскошную фигуру.

— Это потому, что олени этих земель распознают фейри, когда видят их.

Мама присоединилась к нашей компании. Хотя она стояла высокой и гордой, словно корабль, ее лицо казалось вымотанным, как парус на ветру — результат проведенного времени с активным ребенком. И все же ее взгляд обволакивал Нику, словно солнце — тепло и безгранично.

Но когда ее внимание отклонилось от нас, лицо мамы заострилось в величественной хмурости. Я легко могла догадаться почему. Нику вызвал единодушную реакцию нашего окружения. Краем глаза я заметила, что несколько мужчин и женщин смотрели на мальчика как на отравленное яблоко — на проклятую вещь, к которой никто не хотел прикасаться, не говоря уже о том, чтобы подойти ближе.

Глаза Поэта метнулись к солдатам, и его профиль потемнел. Лишь в такие моменты его самообладание давало сбой, а желание защитить сына превращалось в смертоносный рефлекс. Его губы сжались, готовые наброситься на любого, кто не отвернется к тому моменту, как Поэт досчитает до трех.

И все же использование этого языка — или, что еще хуже, его кинжалов — в порыве гнева лишь подорвало бы влияние шута. Тайком я схватила его за запястье под нашими плащами. В тот же миг его губы расслабились, обезоружились, как убранный клинок.

Тем временем мне потребовались невероятные усилия, чтобы сдержать собственный гневный взгляд, не дав ему заостриться, словно колючка. Это не помогло бы нам с Поэтом достичь желаемого. Поэтому я повернула голову через плечо и скопировала выражение лица матери — уверенное, величественное, властное.

Преданность начиналась с уважения.

Уважение требовало терпения.

Отряд снова пришел в движение. Доспехи зазвенели, а плащи захлопали, когда легион побрел в дикую глушь, где они принялись ставить палатки.

К счастью, Нику ничего не заметил. Новизна рыцарей испарилась за неделю путешествия. Мы больше не беспокоились о том, чтобы останавливать его прыжки на мужчин и женщин: его энтузиазм по поводу их внимания был безудержным. В любом случае, сейчас Нику был слишком занят тем, что глазел на возвышающиеся кроны деревьев, чтобы почувствовать конфликт.

Взгляд матери нашел мой, затем переключился на Поэта. Я без труда перевела ее предостерегающий взгляд. Это было ничто по сравнению с тем приемом, который ждал нас завтра. Не только со стороны двора, но и всех жителей Осени.

Гребни, украшавшие волосы матери, мерцали. Она кивнула нам, затем посмотрела на сына шута, и ее настрой смягчился.

— Неподалеку пасется стадо оленей. Хочешь посмотреть?

Нику не нужно было просить дважды. Он бросился к маме, которая взяла его за руку и повела в заросли за дорогой.

По свисту Нику пушистое тело вылетело из маминой кареты и галопом помчалось в их сторону. Тамбл пронесся сквозь опавшие листья, разбрасывая их на своем пути. Хорек вскарабкался по боку Нику и устроился на плечах мальчика, пока они уходили.

Без лишних слов матери трое вооруженных стражников заняли позицию позади них. Тем не менее Поэт инстинктивно шагнул вперед.

— Там безопасно, — заверила я его.

Шут колебался.

— Скоро стемнеет.

— Неважно. В таких зарослях листья бука невосприимчивы к наступлению ночи. Они сияют в темноте, словно свечи. Подожди, пока не увидишь, какими яркими становятся фрукты. В наших преданиях это место называется Теневым Садом.

Поэт повернулся ко мне и приподнял бровь:

— Мы хвастаемся, Ваше Высочество?

— Я информирую.

— Жаль. Шут больше реагирует на хвастовство, особенно если это делает принцесса, пытающаяся произвести на него впечатление.

— Я никогда не пыталась произвести на тебя впечатление, — заявила я.

— Тебе никогда и не приходилось, — флиртовал он.

Потребовалась огромная доля дисциплины, чтобы сдержать улыбку.

— Хвастовство, — эхом отозвалась я. — То есть ты хочешь сказать, что больше реагируешь на снобизм.

Он фыркнул.

— Ерунда. Я реагирую на тщеславие, а это такая недооцененная, недопонятая черта. В этом есть разница.

В таком случае я изобразила претенциозную надменность.

— Так если я буду злорадствовать, что ночью эти листья светятся ярче, чем в Весне, это тебя расслабит?

Поэт тихо рассмеялся:

— Ладно. Возможно, я немного излишне опекаю.

У шута были на то все причины. Кроме того, я и сама не раз пользовалась плодами его защитных рефлексов.

— Я с этим хорошо знакома.

— Нет, — радужки шута потемнели до одержимого оттенка зеленого. — Ты даже не представляешь.

Наши взгляды слились воедино, словно электрические токи. Тысяча предохранителей взорвалась в моих венах. Нет, держаться друг от друга подальше в замке, битком набитом дворянами, будет непросто.

Это никогда не было просто. Более того, этот двор был далеко не таким легкомысленным, как Весна. В лучшем случае нам придется ограничиваться вечерними часами, укрывшись в наших покоях. Но даже тогда наши аппетиты заставляли меня сомневаться: утолят ли полуночные встречи эту жажду — или же лишь разожгут ее.

Дорогие Сезоны. То, что вспыхнуло между нами, всегда было под запретом. Но теперь это будет запрет совершенно иного рода.

Два часа спустя ямы пылали по всему лагерю, словно миниатюрные костры. Укрытые на лесной поляне, костры освещали эту глушь пламенными оттенками,