Запретная ведьма предводителя драконов - Анна Сил

— Ты не понимаешь… — тише, быстрее, почти ломаясь на выдохе. — Матерь…

— Не сейчас.

Между нами повисла пауза — тонкая, как натянутая нить. Туман сгущался, мягко стирая всё, что оставалось позади.

— Кайрен, это важно.

Я остановился и посмотрел прямо на нее. Впервые за всё это время.

Она замерла рядом, не касаясь, но так близко, что её присутствие ощущалось кожей, дыханием на лице, самой тишиной между нами.

— Дальше не ходи, — приказал я негромко, без нажима, но слова легли между нами тяжело.

Она вдохнула, собираясь возразить:

— Ты должен знать…

— Позже.

Смотреть на неё было больно. И я не стал ждать, когда мое сердце дрогнет. Сделал шаг от нее, позволяя туману разделить нас плотной стеной.

Земля под ногами становилась все мягче, будто тянула вниз. Слова Морвенна не рассыпались, не теряли формы — они оставались внутри, как заноза, которую невозможно ни вытащить, ни забыть.

Отец. Кровь. Ведьма.

Фразы звучали ясно. Слишком уверенно для лжи.

Из глубины памяти поднимались другие голоса: учителя, Совет, отец. Их слова когда-то казались прочными и нерушимыми, как камень.

«Чистая кровь — основа власти.»

«Мы — те, кто правит.»

Теперь все это звучало иначе: глухо, с фальшивым эхом внутри. Мысль о том, что всё это было ложью, не укладывалась до конца, ускользала, отзываясь почти физической болью в груди.

Рушилось не одно убеждение, весь мир, в котором я жил, оказался враньем.

В памяти вспыхнул взгляд Селин. Она знала. И молчала. Из жалости или злости?!

Пальцы сжались в кулак в попытке сдержать разгорающийся огонь.

Морвенн мог лгать. Но не так. И не в тот момент, когда любая ложь теряет смысл.

Шаг оставался ровным, почти упрямым. Болото вокруг менялось: туман становился плотнее, холоднее, воздух тянул к земле. Корни под ногами больше не казались просто препятствием — в них ощущалась жизнь, тихая, настороженная, словно сама земля наблюдала.

Это было их место.

И я шёл туда, где ждали ответы.

Сначала появились огни — тусклые, рассеянные, как дыхание угасающих углей. Они не освещали, а лишь намечали границы, будто предупреждали: дальше чужой мир.

Потом проступили силуэты — низкие постройки, дым, люди.

Ведьмы.

Они встретили меня без страха и вражды. Не останавливали и не приближались. Их жизнь текла своим чередом: кто-то перевязывал раненых, другие держали над огнем котел или просто сидели на земле.

Работа — тихая, сосредоточенная.

Взгляды поднимались — не сразу, но почти все замечали. Задерживались на мгновение, словно пытаясь понять, и так же спокойно возвращались к работе.

Никто не заговорил, не отвернулся.

Это было признание — без слов и жестов, но достаточное.

К тому моменту, когда я увидел её, вопросы утратили остроту. Не потому, что нашлись ответы — просто всё уже сложилось в единую, неизбежную картину.

Слова Морвенна.

Молчание Селин.

Взгляды ведьм.

Это место.

И то чувство, которое сопровождало меня с первого шага на болотах.

Она стояла чуть в стороне — не среди других, но и не отдельно. Там, где должна была быть.

Когда я приблизился, Матерь подняла голову. Спокойно. Без удивления. Словно ожидание было не вопросом, а знанием.

Я остановился в нескольких шагах.

Тишина между нами не давила — она была ровной, глубокой, как вода без ветра.

— Это правда? — спросил я.

Без уточнений и попытки смягчить.

Она поняла сразу.

— Да.

Ответ прозвучал просто, без защиты или объяснений, как вещь, которая не нуждается ни в оправдании, ни в доказательстве.

— Ты мой сын, — добавила она тише, но с той же неизменной ровностью.

Туман почти не двигался. За спиной продолжалась жизнь — тихая, непрерывная: треск дерева, приглушенный кашель, шорохи.

А между нами ничего не менялось.

— Ты ведь понял это ещё до того, как пришёл.

Селин Таль

Комната встретила меня теплом и тишиной, от которой почти сводило зубы. После болот она казалась чужой: сухой воздух, ровный свет ламп, чистые простыни на постели. Словно ничего не случилось. Не было ни тумана, ни крови, ни Лайрисы, лежащей на земле с пустыми глазами.

Лекарь уже ждал.

Невысокий, сутулый, с усталым лицом и пальцами, пахнущими травами, он поднялся навстречу, едва я переступила порог.

— Присаживайтесь, — попросил без приветствия. — Предводитель велел осмотреть вас полностью.

От этого короткого «предводитель велел» внутри больно дернулось.

— Я в порядке, — возразила я, стягивая с плеч плащ. — Несколько царапин, ничего серьезного.

Старик даже не посмотрел на мой тон. Подвинул стул ближе к свету и кивнул на него так, словно спорить с ним было бесполезно.

— Если бы вы были в порядке, меня бы не прислали среди ночи, — заметил он сухо. — Руку.

Пришлось сесть.

Он работал молча и быстро. Осмотрел запястья, провёл пальцами по шее, где ещё саднила тонкая полоска от лезвия, заставил поднять подбородок выше, потом ниже, коснулся виска, проверяя, нет ли жара. Когда я дёрнулась, только недовольно прищурился.

— Потерпите.

— Я не жалуюсь.

— Зато тело жалуется за вас.

На столике рядом уже стояли пузырьки: тёмные, мутноватые, пахнущие горечью. Лекарь откупорил один и, даже не спрашивая, протянул мне.

— Выпейте.

— Мне не нужны лекарства.

— Вам не нужны, а вашему здоровью пойдет на пользу.

Это прозвучало почти упреком.

Пальцы сомкнулись на стекле сами собой, но пить я не спешила. В голове всё ещё стояла последняя сцена на болотах: Кайрен, уходящий в туман; короткое «позже»; Матерь, к которой он отправился без меня. Потом возвращение в замок, дорога в тишине и усталые лица воинов.

— Он уже вернулся? — спросила я, прежде чем успела остановиться.

Лекарь перевязывал мне ладонь, обожженную собственной магией. На вопрос поднял глаза не сразу.

— Кто?

— Предводитель.

— Не мне это знать, — ответил он, завязывая бинт аккуратным, тугим узлом. — Моё дело — чтобы вы к утру не свалились от истощения.

Ложь чувствовалась сразу. Не грубая, не нарочитая — скорее уклончивая. Значит, знал. Просто не хотел говорить.

Лекарство обожгло горло горечью. Я поморщилась.

— Мне нужно увидеть его.

— Всем сегодня нужно кого-нибудь увидеть, — пробормотал старик. — Это не повод бродить по коридорам в таком состоянии.

Он заставил меня выпить ещё один пузырёк, светлый и почти без запаха, потом наконец отступил на шаг, разглядывая так, будто решал, годна ли я к жизни или придется оставлять под замком.

— Лихорадки не будет, — произнес он наконец. — Слабость — да. Дрожь — тоже. На шее останется след. На руках — пока не сойдут ожоги.

— Спасибо.

— Благодарить стоит не меня.

Не спрашивая, нужно ли