Имя им - свобода - Катерина Дэй
Он помолчал, будто взвешивая каждое слово, а потом медленно кивнул.
— Обещаю, — сказал он, и в этом слове было столько силы, что оно прозвучало громче любой клятвы. — Но и ты… обещай, что не будешь пытаться нести всё одна. Даже если тебе кажется, что ты должна. Даже если весь дом ждёт, что ты будешь каменной стеной. Ты не обязана быть стеной каждую секунду. Иногда можно быть просто женщиной, которой страшно и которая хочет, чтобы её обняли. Разрешаю, чтобы тебя обнял твой Ангел, — и тихо прорычал, — но не более.
— Энджил не переступит дозволенную черту, — тихо сказала Мира.
Зарг снова притянул её к себе, а она прижалась к нему всем телом, чувствуя, как его руки смыкаются вокруг неё, надёжно, уверенно, так, что никакой ветер, никакая буря не смогли бы её отсюда вырвать.
И в этой тишине, в этом объятии, Мира вдруг почувствовала, что впервые за долгое время ей не нужно ничего решать, не нужно ни с кем бороться, не нужно притворяться. Ей просто позволили быть слабой и от этого она вдруг стала сильнее.
Зарг осторожно провёл рукой по её волосам.
— Спи, — прошептал он, касаясь губами её виска так легко, что это прикосновение было скорее обещанием, чем поцелуем. — Я здесь. Я никуда не уйду. Тебе нужно хоть немного отдохнуть. Завтра день будет тяжёлым.
И Мира закрыла глаза. Впервые за долгое время она позволила себе поверить этим словам. Позволила себе поверить, что есть кто-то, кто будет стоять между ней и всем этим жестоким миром. Хоть одну ночь. Хоть до рассвета.
***
В их покоях была тишина. Глубокая, бархатная, будто сама ночь решила не тревожить этот уголок. Мира лежала, прижавшись к Заргу, и её дыхание стало ровным, медленным, настоящим. Ресницы чуть подрагивали — ей, наверное, снилось что-то тихое, без битв и интриг, без взглядов из полутьмы. Зарг не спал ещё долго: он лежал, не шевелясь, чтобы не спугнуть её сон, и только время от времени едва заметно касался её волос, проверяя, что она здесь, что это не мираж. А потом и его веки опустились, и даже его сила, его вечная собранность на миг сдались усталости.
Но в этом доме был ещё один, кто не смыкал глаз.
Энджил стоял у высокого окна, заложив руки за спину. Его силуэт казался вырезанным из самой темноты: прямой, неподвижный, будто статуя, забывшая, что когда-то умела двигаться. Только тонкая дрожь в пальцах, которую он прятал, сцепляя руки, выдавала, что он живой.
Он видел, как Зарг уносил Миру в покои. Видел, как тяжёлые резные двери закрылись за ними с тем самым глухим стуком, который звучит как рубеж, будто отрезало одну жизнь и начало другую. И в тот момент что-то внутри Энджила сжалось, как струна, натянутая до предела. Не от злости, не от ярости, а от щемящей, почти физической боли, которая приходит не от удара, а от понимания: ты стоишь по ту сторону двери, и тебя туда не зовут. А ночь молчала, равнодушная и прекрасная, и не спешила открывать ему никаких секретов.
Он снова посмотрел на те покои, где сейчас спали Мира и Зарг. Там, за этими стенами, было то, чего он не мог коснуться: доверие, близость, право просто быть рядом и не бояться, что тебя используют. Печаль Энджила была тихой, почти незаметной, как тонкая трещина в стекле: снаружи всё целое, всё блестит, а внутри уже рассыпается.
Он не знал, что чувствует к ней. Это не было похоже на ту любовь, о которой поют в балладах, — громкую, слепящую, требующую жертв. Его чувство было тише, тоньше, почти незаметное, как первый луч, который ложится на подоконник и не будит, а просто согревает. Она притягивала его, как цветок притягивает взгляд в пустыне не потому, что он самый яркий, а потому что среди песка и камней он живой. В ней была эта жизнь: упрямая, горячая, не желающая смиряться с тем, что ей навязывают.
И ещё в ней было слово. То самое, которое она ему подарила: свобода. Не пустые обещания, не снисходительное «ты можешь», а настоящее право говорить, быть услышанным, не прятать голос за чужими масками. За это он был ей благодарен так глубоко, что иногда от этой благодарности становилось больно, словно слишком долго не дышал и теперь воздух царапал горло.
— Я пойду за тобой, — прошептал он в темноту, будто она могла его услышать сквозь стены, сквозь сон, сквозь эту тяжёлую тишину.
И он вдруг понял: он восхищается ею. Не как идеалом, не как недосягаемой звездой, а как человеком, который не боится быть неудобным, не боится быть настоящим.
Это восхищение было для него как якорь. Оно не давало ему утонуть в собственной горечи, в той усталости, которая копилась годами. Рядом с ней хотелось быть лучше. Не идеальным — просто достойным того доверия, которое она в него вложила.
Энджил глубоко вдохнул. Завтра будет день. Завтра будут слова, которые нельзя забрать назад, будут решения, которые нельзя отменить. Но сегодня у него есть эта ночь и право стоять в тени, и знать, что он готов быть той опорой, на которую она сможет опереться, даже если никогда не попросит об этом вслух.
Глава 20. Утро третьего дня
А рассвет пришёл не с нежным светом, а с тяжёлой, свинцовой серостью, будто небо знало, какой день ждёт город. Зарг проснулся первым — Мира поняла это по тому, как напряглись его мышцы, как он замер, прислушиваясь к тишине дома. Он не хотел её будить, хотел дать ей ещё несколько мгновений покоя, но она уже не спала.
Мира, не открывая глаз, улыбнулась, когда почувствовала, как кончики пальцев нежно скользнули по её спине.
— Доброе утро, — промурлыкала она и потянулась, как кошка, выгибая спину под его рукой. — Не хочу никуда сегодня.
Он наклонился и поцеловал её в макушку, в самые волосы, как целуют то, что принадлежит ему одному. Ладони горячие и тяжёлые легли на её бёдра.
— Я бы с радостью остался с тобой, — хрипло проговорил Зарг, прижимаясь ближе. — Но