Имя им - свобода - Катерина Дэй
Она обернулась, посмотрев на него через плечо, и её сердце дрогнуло: по утрам он выглядел потрясающе. Волосы, доходившие до плеч, упали на одну сторону, на скулах темнела щетина, а из‑под тёмных ресниц на неё смотрели глаза, полные жадного, горячего света.
— Мира… — выдохнул он, будто само её имя обжигало. — Я хочу тебя. Сейчас.
Он хотел её так же отчаянно, как она его, и в этом была страшная честность утра: не медленные ласки на прощание, а жадность, потому что оба знали, что время сегодня принадлежит не им. Их поцелуй превратился в пиршество ртов, языков, сбитого дыхания. Мир перестал существовать — стены, город, арена, всё сжалось до точки, до его плеч под её пальцами, до его хриплого стона, когда он одним толчком вошёл в неё так глубоко, что она ахнула и вцепилась в простыню.
— Ты совершенство, — прошептал он, прижимая её к постели всем телом, и в его голосе дрожало не желание, а благоговение, почти боль.
Она двигалась ему навстречу — сначала медленно, в такт его дыханию, потом быстрее, подгоняемая нарастающей волной, которая поднималась в ней, как вода в шторм. Напряжение скручивалось внизу живота тугим узлом. Зарг погружался в неё снова и снова, и каждое движение было словом в разговоре, который они не успели произнести вслух.
Спазм накрыл её внезапно — ударил в спину, выгнул её дугой, выбил из горла беззвучный крик. Она вцепилась в его волосы, он прижал её к своей груди крепко, как держат то, что уносят волны, — и держал, пока одна волна катилась за другой, пока мир перед глазами рассыпался на белые осколки.
Её спазмы едва стихли, когда начались его. С низким, рваным стоном он сделал последний мощный толчок, мускулы под её ладонями сделались твёрдыми, как камень, и он прошептал её имя в последний раз в её волосы, так тихо, что услышала она это не ушами, а кожей.
Когда всё закончилось, Мира лежала, чувствуя, как медленно возвращается реальность. Тело было тяжёлым, словно после долгой битвы, а в груди всё ещё гулко стучало сердце. Зарг прижался лбом к подушке, его дыхание было прерывистым, но постепенно выравнивалось.
В этот момент Мира поняла: между ними было нечто большее, чем просто страсть. Это было землетрясение, которое сдвинуло с места не только их тела, но и саму почву под ногами.
Потом он чуть отстранился и заглянул в её лицо, смотрел долго, внимательно, как всматриваются в то, что хотят унести с собой.
И Мира поняла, что сейчас заплачет.
Рыдания стояли в груди, тяжёлые, готовые за одну эту ночь, за это утро, за то, что человек может значить больше, чем весь мир, и всё равно весь мир может его забрать. Она всхлипнула — один раз, едва слышно — и тут же осадила себя. Нет. Не сегодня. Она не заплачет. Она не хотела, чтобы Зарг видел её слабой.
Он наклонился и поцеловал её, не страстно, а бережно, почти невесомо.
— Я буду думать о тебе весь день. Каждую секунду между ударами. Это не помешает мне драться — это единственное, что заставит меня драться так, как надо.
— Так, как надо… — повторила она. — То есть падать под рукой Корна.
Он не вздрогнул. Она не ждала, что вздрогнет. Но произнести это вслух, лежа вот так, с ещё не остывшей между ними близостью, оказалось совсем другим делом.
— Если песок решит так, — сказал он ровно. — То да.
— А если решит иначе?
— Тогда посмотрим.
— Зарг… — Она села, одеяло соскользнуло с плеч, и он невольно повёл глазами вниз и снова вверх, к её лицу, будто отводя взгляд от святотатства. — Скажи мне одну вещь. Только честно, не для утешения. Ты веришь, что Варанг ограничится только твоим поражением?
Тишина продержалась три удара сердца.
— Нет, — сказал он наконец. — Не верю. Варанг не забирает куски. Он забирает целиком.
— Тогда зачем всё это? — Голос у неё сел. — Зачем маска, зачем я буду сидеть в ложе и улыбаться? Если он всё равно…
— Затем, что я должен быть рядом с Зариной, — он произнёс имя сестры так, как произносят имя раны.
— А если песок заберёт тебя, Зарг? — прошептала она.
Он посмотрел на неё долго. Потом сделал то, чего она не ждала: взял её руку, развернул ладонью вверх и провёл пальцем по линии жизни медленно, от основания ладони вверх.
— Видишь эту линию?
— Вижу.
— Она не кончается на ладони. Она загибается дальше, к запястью. — Он поднял глаза. — Моряки говорят: у того, кто вернётся, линия жизни уходит за край руки. За край — Мира. Ты понимаешь, что я говорю?
— Ты воин, страж, а не моряк, — выдохнула она со смехом, в котором тонули слёзы.
— Я Клятвенный Страж, который намерен вернуться, — сказал он. — И, у которого есть причина уходить за край ладони.
Она сжала его пальцы. Силы не рассчитала — сжала изо всех, как сжимают, когда прощаются.
— Обещай мне не героизм. Ни одного лишнего удара, ни одной красивой позы для толпы. Только ради сестры.
— Ради сестры, — повторил он серьёзно. И добавил тише: — И ради одной женщины, которая сегодня будет сидеть в ложе и притворяться, что ей не страшно.
— Ради тебя, я буду играть роль.
— Знаю, — сказал он нежно. — И эта роль самая трудная на свете: сидеть, бояться и не показывать.
Она вытерла лицо тыльной стороной ладони — быстро, безжалостно, как стирают случайную кляксу.
— Вставай. У тебя сборы, у меня — Нелла с причёской, — Мира села ровнее, и плечи её выпрямились на глазах, как расправляется парус. — У нас с тобой одна сцена, Зарг. И мы её сыграем.
Он смотрел на неё снизу вверх с той тенью удивления, которую он позволял себе редко. Потом встал и начал одеваться, а она не сводила с него глаз: каждая застёжка, каждое движение плеч — она запоминала всё, как запоминают перед отъездом в неизвестность.
У двери он обернулся. Секунду они смотрели друг на друга через всю комнату — через серый утренний свет, через расстеленную постель, через всё это утро, которое стояло между ними, как арена.
— Мира.
— М?
— Что