Равнины гнева - Изабелла Халиди
— Дочь, — прогрохотал бог, его голос был намного глубже, чем она помнила. Или, может быть, это было просто состояние беспокойства, к которому она внезапно вернулась, как только мужчина вышел из бассейна призыва.
— Отец, — ответила она, высоко подняв подбородок, ее тон был таким же строгим.
Молчание затянулось, ни один из них не сдвинулся с места, словно ожидая, кто нарушит его первым.
Удачи тебе с этим, дорогой папочка. Как там говорится? Каков отец, такова и дочь.
— Ради всего святого, — вмешался Катал, почти закатив глаза и потирая лицо, стоя прямо посреди их маленького выяснения отношений.
Только он не закатывает глаза.
Дуна, прищурившись, посмотрела на него.
Хм. Я никогда этого не замечала.
Бровь Катала приподнялась, на его красивом лице появилось недоверчивое выражение. — Правда, Дуна? Это действительно самое важное прямо сейчас? Есть ли у меня склонность закатывать свои гребаные глаза?
Она беспечно пожала плечами, снова повернувшись лицом к отцу, затем, ткнув подбородком в сторону мужчины, сказала с явным презрением: — Это не я позвала нас сюда. Спроси его, в чем дело.
— Следи за своим тоном, дочь, — предупредил Чародей, пламя плясало в его радужках. — Не путай меня с кем-нибудь из твоих подчиненных.
— Или что? — с вызовом спросила она, почти выплевывая слова, когда гнев вскипел в ее венах, явное отсутствие сожаления отца о том, что произошло между ними, и о том, что он утаил от нее ответы, заставило кожу Дуны зачесаться от агрессии.
— Или я буду вынужден преподать тебе урок.
Торжествующая улыбка растянула ее губы. — Это правда? — Она вытащила свой меч, направив его на него. — Тогда не позволяй каким-то глупым кровным узам остановить тебя.
— Дуна… — начал Катал, но и она, и Чародей прервали его, закричав одновременно, когда в руке бога материализовался меч.
— Не вмешивайтесь!!!
— Держись подальше от этого!!
— Невероятно, — рявкнул Катал, вздыхая, делая шаг назад и находя себе место на ближайшей скамейке. Он откинулся назад, упершись локтями в спинку сиденья, вытянув ноги перед собой и скрестив их в лодыжках. — Ну, давай, наслаждайся своим маленьким семейным моментом единения. Или что бы это, черт возьми, ни было.
Они набросились одновременно.
Рубя и блокируя, вращаясь и рассекая. Словно танец двух мастеров войны, их навыки равны и безупречны. За исключением того, что Дуна знала, что ее отец был снисходителен к ней. Знала реальный размах его сил и разрушения, которые он обрушит на нее, если когда-нибудь высвободит хотя бы малую их часть.
Она не была наивной дурочкой. Но ей нужно было провести этот момент с ним, где она могла позволить своему клинку стать выходом, в котором она нуждалась для своего гнева и разочарований. Для ее беспомощности. Точно так же, как это было много раз до этого.
Прежде чем ее память исчезла.
Как раз во время войны.
Металл столкнулся с металлом, и для ушей Дуны это прозвучало музыкой. Ее душа росла в размерах, вновь переживая глубинное воспоминание, которое она давно забыла, то, которое она даже не осознавала, насколько оно было частью ее самой.
Они вдвоем сражались во дворе своего дома, очень похоже на то, что они делали в настоящем. За исключением того, что в то время у них был другой зритель, наблюдавший за происходящим с таким же юмором.
Мать.
Воспоминание обрушилось на нее, отчего у Дуны перехватило дыхание. Снова приводя ее в ярость.
Она не была рядом с матерью, когда та умирала. Не держала ее за руку, когда она испускала свой последний вздох. Это не уменьшило ее страхов, когда она перешла на другую сторону.
Умерла ли она в одиночестве?
Страдала ли она?
Мирно ли она покинула этот мир или беспокоилась о Дуне и о том, жива ли она еще где-нибудь?
Знала ли она, что ее муж стер воспоминания ее дочери?
— Как умерла мама?
Это пришло из ниоткуда. Потребность в ответах горела в ее груди, как раскаленные угли. Чувство вины за то, что не спросила раньше, терзало ее.
Ее отец издал звук поражения, его меч упал рядом с ним и растворился в воздухе, когда он опустил голову. В считанные секунды все его поведение изменилось.
Она больше не стояла перед каменным холодным божеством, а перед сломленным мужчиной. Тот, кто выглядел так, словно проиграл самую большую битву в своей жизни, хотя все еще был жив и вдыхал воздух.
— Пожалуйста… — Его губы едва шевелились, как будто у него не было сил произнести эти слова. — Мне слишком больно говорить о ней.
И внезапно Дуна поняла. — Ты все еще любишь ее.
Слезы навернулись на глаза ее отца, когда он встретил ее полный сострадания взгляд. — Я никогда не прекращал. Она была любовью всей моей жизни.
Бросившись к нему, Дуна взяла его руку в свои ладони, умоляя. — Скажи мне… пожалуйста. Пожалуйста.
Опустив глаза и произнеся это таким мягким тоном, что Дуна не уловила бы этого, если бы не стояла так близко, он прошептал: — Это моя вина.
Словно на нее вылили ведро холодной воды, каждый мускул в ее теле напрягся.
Боясь ответа.
— Что ты имеешь в виду?
Наполненные печалью глаза впились в нее. Ее отец сглотнул, звук был таким громким в жуткой тишине, что Дуна была уверена, что его можно услышать на другой стороне Луны, и, открыв рот, признал правду, которую она жаждала услышать.
И вырвал сердце Дуне.
— Она ждала твоего возвращения с войны. Но ты так и не пришла, и это убило ее.
ГЛАВА
36
Говорят, что самое печальное в предательстве то, что оно исходит не от твоих врагов, а от тех, кому ты доверяешь больше всего. Что боль настолько велика, что оставляет неизгладимый шрам на твоей душе. Тот, который переносится в вашу следующую жизнь, где он отмечает вашу судьбу, начиная порочный круг, конца которому не видно.
Предательство, казалось, стало неотъемлемой частью существования Дуны, где за каждым углом ее подстерегали новые истины. Словно насмехаясь над ней за то, что она такая наивная.
Такая доверчивая.
Но откуда ей было знать, что единственный человек, которому она должна была доверять, окажется тем, кто предаст ее больше всех? Тот, кто ранит ее глубже всех и оставит такой резкий след, что он будет преследовать ее вечно.
Возможно,